Февральский дневник

Отсюда передачи шли на город — стихи, и сводки, и о хлебе весть. Здесь жили дикторы и репортеры, поэт, артистки… Всех не перечесть. Они давно покинули жилища там, где-то в недрах города, вдали; они одни из первых на кладбища последних родственников отвезли и, спаяны сильней, чем кровью рода, родней, чем дети одного отца, сюда зимой сорок второго года сошлись — сопротивляться до конца. «Твой путь» О.Б.

Вообще-то, в Ленрадио редко бывали посторонние. Однако эти двое вошли внутрь удивительно решительно, словно имея на это все права, и  в руках у них были странные, весьма подозрительные пакеты. Огромное здание сперва показалось им совершенно пустым. Но в глубине его, ближе к радиорубке, где стояли буржуйки и воздух был хоть немного прогрет, жизнь кипела вовсю. В суете и полумраке никто сразу не заметил двух странных посетителей. Каждый был занят своим делом. Нинка Федорова, обхватив руками кружку с кипятком, что-то спешно исправляла в тонких листках, лежащих перед ней. Сейчас был её черед выходить в эфир. Кивнув коллегам, она вошла в рубку, устроилась перед микрофоном, уверенно тряхнула головой и, прильнув к микрофону, начала эфир.  — Слушай, страна! Говорит Ленинград! — её голос раздался из тысячи тысяч динамиков не только в блокадном городе — по всей стране. Чуть в стороне, перед небольшим столом, сидели мужчина и женщина. Они о чем-то увлеченно спорили, периодически делая какие-то пометки на газетном листе. Чернильная ручка в руках женщины неспешно порхала по воздуху, время от времени опускаясь в чернильницу.  — Миша, ты мне авторучку вернешь? — вдруг крикнула женщина пробегавшему по кабинету мужчине. — У меня чернила замерзли, невозможно же писать!  — Петрова, не будь занудой! Верну, мне немного осталось, — на бегу ответил тот, махнув рукой. Быстрый темп невольно обескуражил Розу, воображавшую, что она увидит перед собой едва стоящих на ногах людей, жмущихся друг к другу в надежде хоть немного согреться. - Оля, готовность полчаса! — Миша, пробегая мимо них, мельком заглянул в комнатку слева. — Добрый день, товарищи! — заметив, наконец-то, странных посетителей, он замер, изумленно их рассматривая. — Вы к кому?  — Мы к вам, — улыбнулся Доктор. — С дружеским визитом. Коллеги. Из Москвы.  — Меланед, скажи, когда будет пять минут, — из комнатки выглянула Ольга. – О, — удивленно выдохнула она, заметив странных посетителей. - Оля, к нам из Москвы приехали, — удивленно протянул Миша.  — Правда? — тихо спросила Ольга, глядя на Доктора и Розу. — Значит, вы из Москвы?  — Именно! — улыбнулся вдруг Доктор, кивая на пакеты у них в руках. — С подарками. Из коридора выскочила женщина, что пару минут назад требовала у Миши авторучку.  — Меланед, новая сводка! — крикнула она. — С Западного фронта.  — Сейчас, Машут, сейчас, — кивнул ей Миша. – Оля, принимай гостей. У тебя двадцать минут! Уж простите, — обратился он уже к посетителям. — У нас вечерний эфир, сами понимаете… Доктор кивнул.  — Значит, Москва? — едва заметно улыбнулась Ольга, когда они остались наедине.  — Так проще, — ответил Доктор.  — Почему вы не улетели прочь? — спросила она.  — Мы не смогли, — вздохнула Роза. — Просто не смогли.  — Что ж, — Ольга кивнула головой. — Заходите в нашу комнатку. Я позову остальных.

***

В маленькой комнате собралось одиннадцать человек — практически весь коллектив дикторов и звукооператоров, кроме тех, кто был занят в эфире. И каждый из собравшихся был уникален. Маша Петрова умела рассказывать истории десятками голосов. Михаила Меланеда прозвали ленинградским Левитаном. Давид Беккер всегда давал отбой воздушной тревоге, за что его особенно любили все жители блокадного города. Большая часть принесенных посетителями свертков уже была разобрана. Гости из Москвы привезли в редакцию своих ленинградских коллег настоящее богатство: крупы, консервы, концентраты, сухари и сахар, упакованные в яркие, непривычные пакеты. И только один пакет Роза велела пока не трогать — «это сюрприз», заявила она, пообещав раскрыть его только тогда, когда все соберутся вместе. Тоня Васильева, интеллигентного вида женщина, поставила на буржуйку старенькую кастрюльку с водой. Сегодня у них будет настоящий праздник: вместо привычного варева из столярного клея они приготовят настоящую, рассыпчатую пшенную кашу. В полумраке нагретой от буржуйки комнатки было удивительно уютно. И тихо-тихо работало радио, донося голоса коллег, вещавших в прямом эфире из маленькой радиорубки. Через четверть часа к собравшимся присоединилась крайне уставшая Нина. Изумленно осмотрев привезенные гостями пакеты с крупами и консервами, она невольно охнула.  — Это что же… Это всё нам? Роза смущенно улыбнулась, кивнув. Голос радио между тем на секунду затих. Ровно на секунду.  — Сделайте погромче, — попросила Нина. — Пожалуйста. Сейчас Оля читать будет… Миша повернул ручку, и в комнате зазвучал уверенный, хорошо поставленный женский голос. Был день как день. Ко мне пришла подруга, не плача, рассказала, что вчера единственного схоронила друга, и мы молчали с нею до утра. Какие ж я могла найти слова, я тоже — ленинградская вдова. Мы съели хлеб, что был отложен на день, в один платок закутались вдвоем, и тихо-тихо стало в Ленинграде. Один, стуча, трудился метроном… Замерев, прижавшись друг к другу, даже на время забыв о еде, жители Ленрадио внимали словам своей коллеги. В блокадном городе у репродукторов и радиоприёмников притихли горожане. Она умела подбирать слова. Такие, чтобы поднимать и давать надежду. Чтобы каждый знал: он не один. И что мы сильнее, чем они. Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало. Нам ненависть заплакать не дает. Нам ненависть залогом жизни стала: объединяет, греет и ведет. О том, чтоб не прощала, не щадила, чтоб мстила, мстила, мстила, как могу, ко мне взывает братская могила на Охтинском, на правом берегу. Роза, знавшая о войне — настоящей, страшной, бесчеловечной — только понаслышке, сжимала руки в кулаки. Внутри неё кипела злость к тем, кто развязал этот кошмар и удивительное чувство гордости за всех этих обессиленных, замерзающих людей, связанных какой-то невидимой силой, которая делала их сильнее всех. Сильнее любой силы в мире. И эти люди обязаны победить. Даже не потому, что Роза знала исход войны. А просто потому, что иначе быть не могло.  — Ольга Берггольц, конечно, — едва заметно улыбнулся Доктор, слушая радиоэфир. — Я должен был догадаться раньше. Роза удивленно посмотрела на Доктора.  — Муза блокадного Ленинграда, — пояснил он. — Удивительная женщина. Но это ты и так уже поняла, кажется. Ольга Берггольц была личным врагом Гитлера. Всю блокаду они с коллегами вели передачи для осажденного города. И знаешь… — Доктор едва заметно кивнул. — Ты сама могла почувствовать, насколько сильны были слова, которые звучали по ленинградскому радио. Сестра моя, товарищ, друг и брат, ведь это мы, крещенные блокадой! Нас вместе называют — Ленинград, и шар земной гордится Ленинградом. Двойною жизнью мы сейчас живем: в кольце и стуже, в голоде, в печали, мы дышим завтрашним, счастливым, щедрым днем, — мы сами этот день завоевали. Никто в комнате не обратил внимания на диалог странных гостей. Все внимали обещанию, которое давала городу Ольга. Давала, уверенная в том, что иначе быть не может. Не имеет права. И она – они, все вместе – все, кто трудятся на Ленрадио, кто, несмотря на мороз и ветер, собирает новости на заводах, кто на старой, тонкой бумаге (дефицитный товар!) пишет и правит сводки, кто день за днём поднимает оцепеневший от голода город — они сделают всё, что в их силах, чтобы приблизить долгожданную победу.

***

Стихотворение давно уже закончилось, и Ольга, попрощавшись, передала эфир Москве. Зазвучали первые ритмы бравурной мелодии. Коллеги же, сидевшие в комнате, по-прежнему молчали, не меняя позы, словно завороженные. Очнулись они лишь спустя пару минут, когда дверца в их комнатке скрипнула, и автор только что звучавшего произведения тихо вошла внутрь. Обратив внимание на то, что радио в помещении звучит непривычно громко, она едва заметно кивнула.  — Слушали? — спросила Ольга. - Да, — ответила Нина.  — И как? — поинтересовалась она.  — Правдиво, — честно ответил Давид. — Сбудется обещанное тобой, Оля? — вздохнул он.  — Сбудется, — ответила она. — Я верю. Наступит день, и все мы будем радоваться Победе. Ведь правда, Доктор? — тихо спросила она, обращаясь к странному посетителю.  — Конечно, — улыбнулся тот. — Победа придет с весной. Наступит весна, долгожданная весна — не эта, но она непременно придет! И вся Земля будет праздновать победу. Жизнь расцветет, как первые весенние цветы, и ужасы прошлого останутся лишь тенью, не способной больше навредить никому живому. Но никто не будет забыт. Ни один день не пропадёт. Благодарные потомки ещё воспоют и подвиг Ленрадио, и ваш блокадный хлеб. Собравшиеся в теменной комнатке работники ничуть не удивились такому обещанию. Для них, здесь и сейчас, оно было истиной. И оно просто не могло не сбыться.  — Никто не будет забыт, — словно клятву, повторила Ольга. — Никто не забыт. И ничто не забыто, — прошептала она.  — Запомни эти слова, — посоветовал ей Доктор. — Лучше не найти.  — Да что ж это мы! — охнула Роза, всплеснув руками. — У нас же есть ещё один подарок! — и она потянулась к таинственному свертку.  — Осторожнее, Роза! — запоздало крикнул Доктор, заметив, что девушка потянула пакет не с той стороны. Из пакета, неловко схваченного Розой, высыпались яркие, огромные апельсины, и, словно золотые мячики, раскатились по полутемной комнате. Общий вздох изумления пронесся по помещению.  — Что же это…. — невольно выдохнула Маша, боясь спугнуть наваждение.  — Апельсины. Чуть опоздали к Новому году, — смущенно пробормотала Роза. И обитатели комнаты вдруг весело засмеялись, словно эти маленькие оранжевые шарики принесли в темные и промерзшие стены немного тепла и света.

***

Этот вечер они запомнили навсегда. Никому не рассказывали о нем — нехорошо было говорить о таких волшебных встречах тем, кто ничего подобного за годы блокады так и не испытал —, но никогда и не забывали. Они не знали о том, кто были эти двое, в холодный вечер подарившие им частичку солнца. Позже выяснилось, что Мосрадио никогда не отправляло к ленинградским коллегам своих работников. Да и нет у них никого по имени Роза. А Доктор — это и вовсе не имя. Они знали только одно: там, в темной комнатке опустевшего ночью Ленрадио те, кто оставались на работе, не в силах добраться до своих холодных квартир, в холодный вечер зимы сорок второго впервые поняли: Ленинград победит. Это откровение они несли всем, кто мог слышать, не прекращая вещание ни на день. Порванные при артобстрелах сети восстанавливали в рекордные сроки, а прерванные сигналами о начале бомбежки передачи после отбоя воздушной тревоги продолжались с того самого места, на котором остановились. Отсюда, из дома Радио, прозвучала на весь мир впервые Ленинградская симфония Шостаковича, заставившая содрогнуться всех, кто был на стороне фашизма. И когда весной сорок пятого весть об окончании войны пришла на Ленрадио из осажденного Берлина, они невольно вспомнили данное им обещание: Победа придет с весной…