В поисках утраченного времени

Понимание прорастает в нем. С упорством весенней травы понимание пробивается в его голову и застывает там. Уиллу кажется, что его мозги похожи на студень, и каждая мысль дается с огромным трудом. Просто потому, что все силы Уилл вкладывает в то, чтобы избавиться от увиденного однажды во сне. Увиденным во сне он называет очевидное и весьма простое решение головоломки, пришедшее наяву. Просто сновидения можно назвать нереальными, порожденными страхами и дневными кошмарами, а его «озарения» — так называет их Фредди Лаундс — связаны с настоящим моментом. И что самое страшное: Уилл редко ошибается. Потрошитель один, и имя ему Ганнибал. Уилл видит Ганнибала, скинувшего пиджак, останавливающего кровь жертве неумелого хирурга. Ганнибала, чьи пальцы умело погружаются в плоть и кровь, и сжимаются, подобно когтистой птичьей лапе. У Уилла нет доказательств, нет доводов, нет вразумительных слов — он просто знает. Он вымазан в липкой крови, чужие ладони оставляют грязные следы на его одежде — Уилл чувствует себя именно так. Не в состоянии думать о жертвах, прошлых и будущих, Уилл думает о темной крови, в которой тонет — ему кажется, именно так выглядит одиночество. Уилл чувствует, что никогда не был другом Ганнибала. Но одновременно чувствует, что теряет друга. Теперь Ганнибал видится ему в красном ореоле, и из-за спины доктора выглядывают мертвецы — на каждом бирка, подобно тем, что вешают на туши в мясных отделах. Они разговаривают, и Уиллу кажется, что вместе с Ганнибалом десятки ртов раскрываются, тщательно выговаривая одно слово. Спустя несколько дней Уилл встречает Ганнибала на пороге своего дома. Уилл пропустил несколько вечеров, провел их в компании кошмаров, и Ганнибал выказывает беспокойство. Собаки принюхиваются к принесенному Лектером портфелю. Уиллу кажется, что тот кровоточит, и черная лужа натекает им под ноги. Они оба в липкой крови, и, подсыхая на коже, она образует медные доспехи. Эти доспехи — это понимание, это знание, эта тайна — будут охранять Уилла и Ганнибала. И объединять. «Молчи», — шепчут фигуры за спиной Лектера. И пока Уилл будет молчать, его доспехи будут самыми прочными, а обретенный в Ганнибале друг — самым преданным. *** Однажды Ганнибал понимает: Уилл знает. Трудно сказать, отдает ли он себе в этом отчет, но правда уже хранится в нем за семью замками, тяжкая и гибельная, как начиненная гвоздями бомба. Разумеется, Ганнибал это предвидел. Всё тайное становится явным, а он и так умудрялся раз за разом выходить сухим из воды, такого везения просто не бывает. Но ему не дает покоя вопрос: если Уилл всё знает, то почему бомба ещё не взорвалась? Он ждет этого, очень ждет: придет момент, когда правда вырвется наружу, и тогда Ганнибал с легкостью и даже каким-то облегчением сможет увериться в том, что все люди одинаковы и заурядны, и его дорогой Уилл — совсем не исключение. Но время идет, Уилл продолжает ходить к нему на терапию, и единственная произошедшая в нем перемена заключается в том, что его улыбка иногда становится холодной и словно примерзшей к лицу, как если бы Уилла на мгновение сковывало страхом. Как если бы всего на мгновение он вдруг понимал, что именно делает: своим молчанием выгораживает серийного убийцу, монстра, за которым ФБР охотится многие годы. Бездействие — тоже грех. Остается ли оно таковым, если с его помощью удается спасти хотя бы смутную надежду на лучшее? Всё банально и просто: Уилл не хочет признать свою правоту, потому что она разорвет его на куски, унизит, обесценит всё, что происходило между ним и Ганнибалом с самого момента их знакомства. Но вот что странно: когда Ганнибал понимает это, он не замечает в себе желания высмеять чужие мотивы. Скорее он чувствует себя польщенным. Он подыгрывает Уиллу, и вдвоем они на время становятся теми ролями, что придумали для себя: успешный психоаналитик и его запутавшийся пациент. Двое одиноких людей, постоянно стоящие на грани, за которой начинается ничья земля, полная соблазнов и скрытого стремления стать ближе. Всё просто: Уилл готов пожертвовать собой, чтобы не потерять то, чего он добился таким трудом. Возможное спокойное будущее, как лампочка, горит над его головой, даже притом, что он прекрасно понимает: такого будущего у него никогда не будет. И Ганнибал не знает, что можно для него сделать. Не знает, что можно ему сказать. Ему казалось, что он давно прочел Уилла Грэма как книгу с обгоревшими страницами, но тот вдруг снова удивил его, показал себя в новом качестве. Специально для него Уилл из живого человека превратил себя в сейф, способный удержать внутри и страх, и гнев, и разрушительную привязанность, ставшую для него дороже справедливости. Они хранят секреты друг друга с самозабвенностью тайных любовников. Время идет. Бомба всё не взрывается. *** Джек врывается в кабинет, и глухая искристая ярость тащится за ним, будто громадный шлейф. Уилл против воли вжимается в кресло, смутно надеясь, что если Джек и зол, то хотя бы не на него. Он и так выдернул Уилла с лекции, за руку протащил его по коридорам до самого кабинета и перед тем, как закрыть дверь, рявкнул какому-то проходящему мимо агенту, чтобы никто не смел их беспокоить. Конечно, Уилл догадывается, что именно могло произойти. Он надеется, что ошибается. — Послушай, — Джек с трудом переводит дыхание. — Послушай меня очень внимательно. Если ты скажешь мне, что я начал бредить, я просто попробую обо всем забыть. Но если ты скажешь, что в моих выводах есть хотя бы капля, хотя бы доля здравого смысла… — Я слушаю, — говорит Уилл. Джек поджимает губы. Он весь похож на туго натянутую струну. — Это касается Потрошителя и Ганнибала Лектера. Дело в том, что… я думаю, это один и тот же человек. Сердце ухает в пятки так резко, что в груди остается лишь гулкая тошная пустота, точно в колодце, и всего на секунду Уиллу кажется, что прямо сейчас у него случится сердечный приступ. Разумеется, ничего не происходит. Он продолжает сидеть в кресле, Джек все говорит и говорит, сыплет фактами и доводами, а Уилл не может даже пошевелиться. Слова омывают его, словно поток грязной воды, оставляя измученным, жалким, злым. Джек произнес вслух свою догадку — и она вдруг стала пугающе реальной. Уилл почему-то чувствует досаду, у него появляется смутное желание вскинуть вверх руку, как в школе, и порадовать учителя правильным ответом: «Я знал, я знал об этом давным-давно!». Сколько он скрывал правду: полгода, год? Носил её под сердцем, как нежеланного ребенка, и втайне верил, будто молчание поможет отвести беду. Он надеялся, что это останется секретом на двоих. Что когда-нибудь загадка личности Потрошителя перестанет иметь значение. Но ничего не изменилось, Уилл Грэм всё это время был дураком, и теперь он не жаждет прощения, о нет, он жаждет лишь того, чтобы его слова не приравнивались к смертному приговору. Но не получает даже этого. — Что скажешь? — спрашивает Джек. Уилл — его главная надежда, верный соратник, и от его вердикта сейчас зависит всё. Уилл понимает: он может молчать, но откровенно врать, глядя Джеку в глаза, он просто не в состоянии. Он и так виноват — не смог решиться на правильный поступок, жил в угоду себе. Когда-то Уиллу казалось, что в этой игре победит либо он, либо Ганнибал: рано или поздно один обязательно избавился бы от другого. Но в итоге не победил никто. — Да, — севшим голосом говорит Уилл, не слыша самого себя. — Он Потрошитель. Ты прав. На лице Джека расцветает выражение восторженного превосходства: сбылась давняя мечта, правосудие снова восторжествует. — У меня наготове группа захвата, — говорит он, уже направляясь к дверям. — Я… — начинает Уилл, лихорадочно пытаясь придумать хоть какое-нибудь оправдание. Джек оборачивается, внимательно смотрит на него, а потом кивает. — Понимаю, — тон голоса кажется и сочувственным, и снисходительным одновременно. — Оставайся. Уилл решает ничего не уточнять. Он просто благодарен за то, что судьба дала ему шанс исправить если и не всё, то хотя бы часть произошедшего. Он дожидается, когда Джек скроется за поворотом коридора, а потом срывается с места, чуть ли не бегом добирается до своего кабинета. Дыхания не хватает, сердце бьется сильно и гулко, как молоток, загоняющий гвоздь в деревянную доску. Уилл снова собирается сделать нечто непоправимое. Наверное, жизнь ничему его не учит, но дело в том, что он просто не может притвориться, будто ему глубоко безразлична чужая судьба. Он рисковал собой всё это время. И он должен рискнуть ещё раз, довести дело до конца, плюнуть на гордость и моральные принципы, протянуть руку помощи тому, о ком он по-прежнему думает как о друге. Уилл недаром дружит с Беверли Катц. Он прекрасно знает, как позвонить со стационарного телефона так, чтобы звонок потом не смогли отследить. На линии идут гудки, Уилл не находит себе места, будто у него под кожей трепыхаются живые пчелы. «Ну же, — думает он, втайне надеясь мысленно докричаться до адресата. — Ну же». Гудки замолкают. — Алло? — Уилл? — несколько озадаченно спрашивает Ганнибал. Все слова, которые роились в голове до этого, погибают, скошенные перекрестным огнем противоречивых желаний. Уилл вцепляется в трубку так, словно от неё сейчас зависит его жизнь. — Они знают, — шепчет он. — Они уже едут, с группой захвата. Вам нужно уходить. Скорее, уходите. Воцаряется недолгая тишина, безупречная и ровная, как стекло. — Спасибо. — И вам спасибо, что не спрашиваете, не я ли это сдал вас Джеку. — Это не ты, — уверенно и слегка насмешливо говорит Ганнибал. — Думаю, дядюшка Джек сам обо всем догадался. Он не так уж и глуп и при этом очень упрям. Он хотел раскрыть меня — он раскрыл. — Он не должен поймать вас. — Не поймает. Я давно сделал кое-какие приготовления для подобного случая. Повисает пауза. Уилл вдруг задается вопросом: почему Ганнибал не вешает трубку? Сейчас каждая секунда — на вес золота, и они утекают сквозь пальцы, сквозь едва слышное дыхание на другом конце провода. Уилл противен сам себе, но ему отчаянно хочется, чтобы это не прекращалось как можно дольше. Прямо сейчас, в это самое мгновение, из его жизни с корнем выдирают, возможно, самое яркое переживание, которое он когда-либо имел удовольствие испытывать. И неожиданно для себя он понимает: это его прощальный подарок. Ганнибал дарит ему драгоценные секунды, рискует собой, рискует всем, но остается там, на линии, с Уиллом, который задыхается от ужаса и потому с остервенением цепляется за чужое молчание. Ему чудится, будто он добровольно отрезает кусок от собственного тела, а затем выбрасывает его в чуждый и опасный мир, недостижимый для его привязанностей. — Удачи вам, — вместо прощания говорит Уилл и, не дожидаясь ответа, вешает трубку. *** Отныне время подчиняется иным законам: оно замедляется и почти останавливается, как и сама жизнь. — Обратись к своему воображению и забудь про остальное, — говорит Джек. Бесполезные советы Уилл пропускает мимо ушей, но к голосу Джека прислушивается по привычке. Глава поведенческого отдела никогда не был столь обходительным, даже с Уиллом. Уилл представляет себе корабль, лавирующий между скалами, и этот образ помогает ему побороть раздражение. Вначале он хочет ударить кулаком по столу, но подступивший приступ тошноты сменяет мгновенную вспышку злости. Уиллу тяжело находиться среди людей, еще сложнее — в обстановке казенной квартиры, куда его в срочном порядке переселили после побега Ганнибала. Джек просит его забыть остальное. Подобно доктору Лектеру, вырезавшему органы своих жертв, агент Кроуфорд вырезает воспоминания. Но он не подозревает, что терпит поражение. Удостоверения специального агента ФБР вполне достаточно, чтобы пройти сквозь охрану и паутину желтых лент с надписью «DO NOT CROSS». Уилл впервые оказывается в кабинете Лектера в отсутствии хозяина, и его поражает окутавшая предметы заброшенность. Повинуясь неясному предчувствию, он заглядывает в ежедневник доктора: время визитов следует за именами пациентов, за ними — несколько пустых страниц и надпись, сделанная торопливо и небрежно. Букинистический магазин «Джеральд Саммерс». Зигмунд Фрейд «Толкование сновидений». Сама книга лежит рядом, и Уилл бегло просматривает страницы. Пролистывает, проверяет закладки, откладывает в сторону и принимается кружить по комнате. Он ищет зацепки, какие-то детали, которые лишь на первый взгляд кажутся второстепенными. Уилл надеется по оброненным хлебным крошкам найти верный путь. У него ничего не выходит. Чем дольше он находится тут, тем больше мучает себя. Почти за каждым предметом в этой комнате таится какое-то воспоминание, а они не приносят успокоения, только ноющую, отчаянную боль, какая бывает после посещения похорон. Не получается сосредоточиться, взгляд постоянно падает на книгу, на письменный стол, на ежедневник, на стоящие друг напротив друга кресла, и, в конце концов, Уилл сдается. Всё его внимание переключается на книгу. Он снова берет её в руки, и ему вдруг становится немного спокойнее, как если бы книга давно звала его, а он только сейчас ей ответил. В каком году она была издана? Вопрос появляется неожиданно, и, проверив дату издания, Уилл убеждается, что исправленная и дополненная комментариями версия была выпущена значительно позже времени, после которого букинисты перестают интересоваться изданием. Значит, книга у Джеральда Саммерса. Она начинает пылиться, отложенная для постоянного клиента, приходившего аккуратно по часам, и хозяин, недоумевая, объясняет это загруженным графиком доктора. Новое издание отвлекает внимание следователей, не слишком интересующихся классиками психоанализа. Дальше продвигается только Уилл. Идея вспыхивает в голове, как молния: он понимает, что должен забрать книгу. Решение не говорить о находке Джеку кажется спонтанным, но продумано тщательно. Покидая кабинет Лектера, Уилл чувствует себя соучастником. Ему стыдно. Ему кажется, что на нем ярким пламенем горит клеймо позора. Но в то же время он ощущает волнующее и радостное удовлетворение, тлеющее в нем, как рассвет. Душа его жаждет всего, что ещё может случиться. Он находит нужное место довольно быстро и, прежде чем войти, останавливается возле бордюра и рассматривает буквенную вязь, образующую имя владельца лавки. Внутри — темно, в ноздри ударяет запах, каким пропитывается долго стоявшая на чердаке мебель. Владельцами магазина являются — Уилл проверил по базе — двое служащих, обладатели безупречной репутации и шампуня против перхоти. Скорее всего, они абсолютно безобидны, но Уилл все равно старается покинуть магазин как можно быстрее. Он выходит на улицу, на дневной свет, держа в руках свой трофей, своё сокровище — книгу, в которой может быть сокрыт ключ ко всему. Сначала Уилл не хочет открывать её до дома, чтобы своим нетерпением не призвать ненароком беду. Но у него зудят руки, он одновременно и хочет, и не хочет убедиться в том, что книга на самом-то деле самая обычная, а его собственные безумные надежды не оправдаются никогда. Проехав несколько кварталов, Уилл съезжает на обочину и тянется к бечевке, удерживающей оберточную бумагу. Что подстегивает его — безумие или вдохновение — он не может решить. Между страницами он находит записку, запечатанную в лиловый конверт. Когда Уилл в первой же строчке натыкается взглядом на своё имя, у него пересыхает во рту. Мой дорогой Уилл, посещение филармонии никого не оставляет равнодушным. Надеюсь, на следующей неделе ты захочешь услышать «Орфея» и задержаться, чтобы поздравить мисс Фламени с выдающимся дебютом. Приглашение прилагается. До встречи, доктор Ганнибал Лектер. Уилл перечитывает записку трижды, затем откладывает её в сторону и какое-то время просто сидит, уставившись в одну точку перед собой. Всё его существо вдруг заполняет одиночество, такое пронзительное, что он не может даже припомнить, когда в последний раз ощущал нечто подобное. Разве может он согласиться после всего, что узнал о Ганнибале? С другой стороны, разве сможет он отказаться, разве сможет он сказать «нет» человеку, которого в каком-то смысле спас, а потому стал за него ответственным? Он достаточно умен, чтобы понять: действия доктора Лектера просчитать не получится. Уилл старательно отгоняет мысль о том, что просчитывать его действия означает погружаться в черную, заболоченную воду, без света, без осязаемых или слышимых ориентиров. Образ черной воды приходит неслучайно — свой разум Уилл видит таким же. До обозначенной на приглашении даты остается два дня. У Уилла есть два дня, чтобы сделать вид, будто он действительно раздумывает над тем, как ему быть. *** Он мог бы просто убить его. Собираясь на встречу, Ганнибал думает: он мог бы просто убить Уилла Грэма. Пожалуй, есть в этом некоторая доля милосердия, ведь разве сможет Уилл спокойно пережить то, что с ним произошло? Не будет ли он до самой старости неосознанно заглядывать в лица прохожих, смутно надеясь увидеть там человека из своего прошлого? Все те секреты, что они привыкли делить, опутали их так плотно, что уже давно вросли в кожу, соединили их невидимыми нитями, сосудами, по которым циркулируют общие мысли, чувства, желания. Попытаться разорвать эту связь сейчас — всё равно что отпилить тупым ножом ведущую руку: боль и скорбь можно пережить, со временем с потерей можно смириться, но чувство пустоты не покинет уже никогда. Лучше уж Уилл сойдет с дистанции на этом этапе, пока он ещё не успел толком понять, что ожидает его в будущем. Он не будет страдать от депрессии, не сойдет с ума, не наделает других ошибок, не почувствует себя оставленным, брошенным и обманутым. Проблему могли бы решить пистолет с глушителем или пара острых ножей — Ганнибал придумал бы, как пронести их через охрану филармонии. Он уверен, что Уилл не стал бы даже сопротивляться. Но дело в том, что Ганнибалом движет не только милосердие. Прежде всего, им движет жадность. Ему не хочется уходить со сцены, оставив в чужих руках то, что принадлежит ему по праву. Ему хотелось бы в каком-то смысле сделать Уилла своим, забрать его с собой, навсегда сохранить Уилла только для себя, со всеми его достоинствами и недостатками. Разве не мечтал он о том, что однажды разденет его, стащит и одежду, и кожу, и куски пурпурных влажных мышц? Разве не хотел бы он подержать в руках ещё теплое сердце? Разве не возбуждает его мысль о том, что он мог бы погрузить руки в жар чужого тела, раскрыть его нараспашку, выскоблить изнутри, изменить до неузнаваемости, чтобы только он, Ганнибал Лектер, знал, что перед ним на разделочном столе лежит Уилл Грэм, разобранный на куски. О, он хотел бы этого. Хотел бы уйти в тень налегке, не тревожась больше о том, помнит ли ещё Уилл его имя. Возможно, он любит Уилла как изломанную, изувеченную версию Галатеи, которую сотворил своими руками. Возможно, на практике Стокгольмский синдром работает в обе стороны. Возможно, убив Уилла, он избавил бы от мук не только его, но их обоих. Кто из них больше нуждается в милосердии — не такой уж и однозначный вопрос. Случись всё раньше — и они могли бы свободно разбежаться в разные стороны, снова спрятавшись каждый в своем одиночестве. Теперь же они стали страшным сном друг для друга, и это более интимно, чем физическая близость. Когда Ганнибал приходит в филармонию, он гадает: придет Уилл или нет. Он мог не найти адресованное ему послание, мог побояться прийти, мог решить, что с него хватит игр, которые устраивает доктор Лектер. Но Ганнибал верит в то, что его дорогой Уилл и на этот раз поступит правильно. Он явится, ноги сами приведут его, и это будет прекрасно: как можно не любить изуродованную, испорченную игрушку, которая уже никому не нужна, кроме тебя? Когда концерт заканчивается и зрители начинают покидать зал, Ганнибал, не оборачиваясь, вдыхает полной грудью. И за многими кричащими и безвкусными запахами духов он почти сразу улавливает его: едва уловимый теплый аромат, который наполняет воздух медом. Уилл Грэм все-таки пришел попрощаться. Пожалуй, Ганнибал мог бы просто убить его. Но он не станет, и этим накажет и себя, и Уилла за то, что они оба слишком дорожат своей мучительной привязанностью. Они оба позволили этому случиться, им нет прощения. И места рядом друг с другом — тоже нет. *** Зал пустеет неспешно, голоса за стенами тают, еще долго отбивают такт каблуки. Уилл не чувствует в себе сил встать с кресла. Он буравит взглядом спину мужчины, который сидит у самой сцены, и смутно надеется, что ещё не поздно уйти. Но он так и не уходит. Они ждут, когда зала погрузится в тишину, затем еще несколько секунд смакуют нарастающее напряжение. Ганнибал действует первым: встает и поднимается на сцену, за занавес. Уилл следует за ним, и это кажется ему таким естественным, что он даже не успевает отругать себя за это. Он собирается говорить, говорить много и — он сразу понимает — впустую. Слова никогда не были сильной его стороной, помощи ждать неоткуда. Он ощущает себя героем сказки, которого похитило чудовище с острыми зубами и смертоносными когтями — оно убивало всех, кто к нему приближался, но его, самого обычного человека, полюбило. — Очень надеюсь, «Орфей» понравился тебе. Великолепное исполнение. — Я пришел ради вас. Ошибкой было говорить это, ошибкой было приходить сюда. Но Уилл не справляется и просит помощи. Он не справляется с расследованием, не справляется с собой и своей жизнью — ему нужно превратить доктора Лектера в ночной кошмар, имеющий специальный номер в картотеке ФБР. И Уилл вовсе не уверен, что даже это сможет его исцелить. — Я знаю, — спокойно говорит Ганнибал, не меняясь в лице. — Но мне всё равно приятно это слышать. — Зачем вы позвали меня сюда? — А зачем ты пришел? — Не знаю, — маска показного спокойствия трещит по швам. — Попрощаться, наверное. — О, нет-нет-нет. Мы не будем прощаться, мы скажем друг другу «до свидания». Я планирую как-нибудь навестить тебя, когда шумиха вокруг моего дела утихнет. Ты ведь будешь рад меня видеть? Уилл хмурится. — Нет, — ложь жжет ему губы. — А мне кажется, что да. Вот и проверим через несколько лет, кто из нас прав. Ганнибал и Уилл, отыграв свои роли до конца, стоят на сцене, и каждый звук разносится по зале, крошится о стены. Уиллу кажется, что зрительный зал полон молчаливых фигур, ждущих финальных нот. И если они прозвучат, потолок зала рухнет от неумолкающего звона аплодисментов, и под руинами, под мешаниной из бетона, гипса и хрусталя, погибнут двое, дожившие до настоящего момента. — Я рад, что ты не стал моим пациентом, иначе мы не смогли бы стать друзьями. — Мы не…– Уилл осекается. — Вполне возможно, ты сможешь считать меня своим негативом, Уилл. Я стал всем, чем никогда не станешь ты. — Мне будет легче, если я смогу считать вас мертвым. — Не лги. Ты хочешь выпутаться из этой истории, спасти себя, но моей смерти не обрадуешься. Тебе придется жить в ожидании моего визита, тебе нужен страх, и со мной ты получаешь его сполна. Ганнибал чуть наклоняет голову вбок, похожий на затаившегося хищника, он медленно подходит к Уиллу вплотную, и тот решает, что это своеобразная проверка. Карие глаза Лектера кажутся красноватыми. Уилл чувствует себя так, словно его постепенно вводят в транс, высасывают из него последние остатки воли. Ему пусто, но удивительно хорошо, им овладевает страх и горячее, тошное возбуждение. Он попался, всё кончено, ловушка сейчас захлопнется. Уилл силится прервать зрительный контакт, и именно тогда Ганнибал касается ладонью его губ. Пальцы холодные и шершавые — будто они долгое время пробыли в воде, как пальцы вернувшихся с моря рыбаков. Уилл закрывает глаза. Он рассыпается, как мозаика, его лихорадит, ему кажется, что он сходит с ума. Он подается вперед и чуть прикусывает подушечки чужих пальцев, целует протянутую ему руку, благодарно и ненасытно. Он омерзителен себе. Он не должен чувствовать ни благодарности, ни нарастающей паники — того уровня страха, справиться с которым уже невозможно. В эту минуту Уилл хотел бы отказаться от себя, отдаться во власть чужих прикосновений, чтобы умелые руки вертели его, терзали и мучили, намереваясь подарить ему возможность превратиться в кого-то другого, более совершенного и цельного. Не его вина в том, что из всех людей на планете он выбрал человека, у которого хватило хитрости и мастерства вскрыть его, изувечить, тем самым навсегда сделав своим. Ганнибал позволяет дотронуться до себя, и чувство, которое стоит за действиями Уилла, больше всего напоминает религиозный экстаз. — Что ты чувствуешь, Уилл? — голос Лектера проходит по коже. Он усваивается кожей, покрывает её, как масло. Уилл не отрывает губ от чужой руки, не открывает глаз. — Опустошение, — шепчет он. Он думает о прорванной плотине: как вода захлестывает дома, уничтожает целые города, уносит за собой объятых ужасом людей и их вещи, якобы представляющие какую-то ценность. Он думает о толстой корке льда, сковывающей землю, об адском пламени, пожирающем леса и исторгающем черный, как сама тьма, дым. Уилл целует протянутую руку, и внутри него всё рушится. Он никогда не думал, что потребность в чем-либо может быть настолько ненасытной, балансирующей на грани пытки. Когда всё заканчивается, ощущение невосполнимой потери проедает дыру в его душе. Ганнибал Лектер отпускает его, отказываясь делать собственное подобие из сырого материала. Из отражения Ганнибала Уилл превращается в жертвенного агнца, выпотрошенного, вывернутого плотью наружу. — Я обещаю тебе безопасность. — Мне не нужна безопасность. — Нужна. Уилл целует его ладонь в последний раз, и это поцелуй Иуды, предающего самого себя. — Мне пора, — мягко произносит Ганнибал. Он тщательно вытирает свою руку шелковым носовым платком, а затем аккуратно складывает его и кладет в нагрудный карман пиджака, унося с собой частичку пережитого Уиллом унижения. — До встречи. И он уходит. Снова. Уилл стоит и смотрит ему в спину. Он мог бы убить Ганнибала: всего один выстрел, и Уилл стал бы героем, попутно навсегда избавившись от своей одержимости. Но всё не так просто: если он выстрелит, то останется в своем безумии один, а он до смерти боится одиночества. Ему важно знать, что где-то, быть может даже на другом конце света, есть человек, который имеет над ним безграничную власть, но временно не пользуется ею. И потому Уилл дает Ганнибалу уйти. Снова. У доктора Лектера немного растрепались волосы, немного изменилась походка — выходит, Джек Кроуфорд все-таки сумел зацепить свою цель, пусть и на излете. Но, несмотря на это, несмотря ни на что, человек, оставивший Уилла в пустом зале филармонии, снова побеждает мир. И Уилл знает: у него есть два варианта. Он может последовать совету Джека и попытаться забыть всё, что связано с Ганнибалом, выкинуть его из головы, притвориться, будто пустота в груди — это нечто естественное и привычное. А ещё он может не забывать. Может терзаться воспоминаниями и кошмарами, раз за разом кормить себя смутной надеждой на то, что дымящиеся обломки собственной личности однажды вновь получится вобрать воедино. Это трудный выбор. Уилл выбирает ждать.