В поисках утраченного времени

С каждым месяцем в дом проникает всё меньше солнечных лучей. Дом засыпает и погружается во мрак, становясь призраком, Летучим голландцем, бороздящим пустоши в поисках вечного покоя. Занавески плотно прикрывают окна и спасают от чужих взглядов: поначалу их было много, со временем людское любопытство нашло себе новый объект для пристального внимания. В наше время невозможно оставаться сенсацией дольше двух выпусков, особенно — в «Отечественном сплетнике». Теперь Уилл Грэм полностью предоставлен самому себе, и это подразумевает гнетущее, опустошающее одиночество. Молли ушла от него спустя три недели после того, как зажили все раны. Во всяком случае, раны на лице, внутри же он так и остается уязвимым, не цельным, как и обычно. С тех пор, как его выписали из госпиталя, Уилла не покидало ощущение, что во время операции врачи забыли в нем какие-то хирургические инструменты — зажим, пинцет, несколько скальпелей, — и отныне Уилл был вынужден хранить их в себе, как сокровище. При ходьбе сталь мелодично позвякивала, впиваясь острыми углами в брюшную стенку. В тот день, когда Уилл вернулся из больницы, Молли в легком домашнем платье выбежала на улицу и обняла его. На какой-то миг Уилл был просто счастлив, а потом ему почудилось, что внутри него что-то звякнуло, уперлось острием в живот, норовя прорвать кожу и выбраться наружу. Должно быть, Молли тоже ощутила это — призрачный укол страха, смутное обещание беды — и неожиданно поняла, что больше не сможет быть всепрощающей. Она выждала ещё три недели, а потом собрала вещи, забрала сына и уехала. Уилл и рад бы обвинить её в безразличии, в слабости, хоть в чем-нибудь, но у него так и не получилось. Если он и чувствовал себя преданным, то лишь самим собой и своей неспособностью жить в мире и спокойствии. Через какое-то время он переезжает во Флориду. Там селится в старом доме с покосившимся крыльцом, и этот дом чем-то напоминает Уиллу его самого. Повсюду следы облупившейся краски — из-за высокой влажности ей не удается продержаться дольше трех лет. Хрупкие лестницы, напоминающие хребты доисторических ящеров, ведут на чердак и в подвал; обе заколочены, по обеим почти опасно ходить. В доме постоянно слышатся шорохи — чувствуя присутствие чужака: скребутся в застенках мыши, дикие голуби ходят по карнизу, на верхнем этаже слышится гудение ос, свивших гнездо под крышей чердака. Окна в спальне выходят на пляж и на залив, иногда ветер доносит оттуда песок и прохладные соленые брызги. Радовавшийся возможности избавиться от дома риэлтор то ли в шутку, то ли всерьез назвал его «хоромами». Название прижилось, и отныне Уилл называет свое жилище именно так. Про себя, поскольку разговоры его не занимают. Раньше он думал, что одиночество погубит его сразу, но оно убивает его медленно и неотвратимо, как яд. Уилл изолирует весь окружающий мир от себя, и взамен мир позволяет ему жить, как хочется: в повторяющемся раз за разом Дне сурка. Мир позволяет ему быть одному. Если новые соседи и разузнали, кем Уилл Грэм был в прошлой жизни, то приглашений на чай всё равно не последовало. Эти люди, конечно, хотят заполучить его секреты, но еще больше — жить своей жизнью. В приносимом ветром запахе чужого дома им чудится порох. Чтобы чем-то занять себя, Уилл начинает чинить лодочные моторы. Местные филиалы ФБР звали его преподавать, но многих лет федеральной службы Уиллу хватило за глаза. Он научил всему, что знал, многих студентов, спас десятки людей, а теперь же ему хочется возиться с моторами — с предсказуемыми, понятными механизмами, которые очень легко починить, в отличие от человеческой души. Иногда Уилла навещает Джек Кроуфорд, но со временем — все реже. Уилл знает, что недавно умерла его Белла, и теперь в том, как медленно опускается Уилл, Джеку чудится хлористый запах больничной палаты и попискивание аппаратов искусственного дыхания. Иногда Уилла навещает Алана, решительная и заботливая, как старшая сестра. Они хорошо проводят время, пьют кофе и пытаются улыбаться друг другу. Но то и дело Уилл интуитивно чувствует, как Алана теряет над собой контроль и позволяет взгляду друга превратиться во взгляд профессионала. В такие моменты Уиллу становится интересно, что именно она в нем видит, но он никогда не спрашивает. Сама Алана никогда об этом не говорит. Он старается не смотреться в зеркало, потому что собственное отражение выглядит как карикатура, смятая и изуродованная, совершенно не смешная. Лицо перечеркивают розоватые шрамы, на ощупь они кажутся чем-то чужеродным — паразитом, забравшимся под кожу. Уилл так и не научился принимать их как новую часть себя. С каждым месяцем в его дом проникает все меньше солнечных лучей. Уилл закрывается в своей голове, он забил бы и входную дверь изнутри, будь он чуть более безумен. Джек и Алана, двое его друзей, которым он до сих пор небезразличен, твердят: «Не смей замыкаться в себе», — но Уилл уже отвык следовать их советам. Идет время, и постепенно солнечные лучи перестают проникать даже в сон. Когда Уилл сидит без работы, он спит допоздна, и тогда ему кажется, будто солнце встает на западе. Запасы алкоголя постепенно выбираются из подвала и захватывают кухонный шкаф, будто маленькая смертоносная армия. Из кухонного шкафа они перебираются на стол в гостиной, потом — и в спальню. Пустые бутылки обозначают оставленные Уиллом рубежи. Он слаб, он проигрывает в этой войне, отдавая своё тело во власть врага. Он никогда не думал, что однажды сможет так сильно пристраститься к алкоголю. Но тот удивительным образом помогает Уиллу утратить себя, а он хочет её, этой утраты. Ему хочется упасть в опьянение, как в пропасть, чтобы даже самые излюбленные страхи больше не смогли найти его и подчинить себе. Уилл почти не видит снов и отчасти скучает по образам, присаживавшимся раньше на край его кровати. Иногда удача улыбается ему, и вместо угольной черноты он видит свою аудиторию в Академии ФБР, или Вулф Трэп, или плачущую у его больничной койки Молли, или искореженные, растерзанные тела случайных жертв. Несколько раз ему снится доктор Лектер. В этих снах он придавливает Уилла к полу и режет ему лицо, долго и вдохновенно, пристально глядя при этом в глаза. Кажется, он не мигает, он подобен змее, гипнотизирующей свою добычу. «И я, — думает Уилл, — похож на кролика». Его кровь заливает всё вокруг, попадает в нос и рот, Уилл дышит и захлебывается ею. Он представляет, что вместе с кровью его покидает и тревога, и печаль. После таких снов он обычно лежит в кровати и до самого утра борется с желанием снова закрыть глаза и вернуться туда, в мерзкий, болезненный кошмар, где он чувствует себя, как дома. День за днем Уилл заставляет себя цепляться за жизнь. Он ездит в магазин за продуктами, чинит моторы, читает газеты. Он проверяет сообщения на автоответчике, но, как правило, ему звонят только из ближайшей прачечной или с лодочной станции. Телефон молчит, и Уиллу не хочется, чтобы тот зазвонил снова. Уиллу тяжело находиться среди людей. Он может быть узнанным или осмеянным из-за изуродованного лица, но самое страшное — он может оказаться незаметным настолько, что никто не почувствует его присутствия. Иногда ему кажется, что, наверное, он ждет чего-то. Чего именно — Уилл не знает, точнее, изо всех сил старается не думать об этом. «Пора прекращать жить иллюзиями, — говорит он себе. — Давно пора». *** Бутылка виски еще не заканчивается, когда на крыльце раздаются шаги. Уилл не собирается делиться с посторонними, он не намерен открывать. Дверной звонок на несколько секунд прорезает глухое оцепенение дома. Уилл думает, что скоро окончательно забудет эту мелодию. Он нехотя поднимается с дивана и направляется к двери: нужно отвадить неудачливого коммивояжера, дать по доллару принесшим печенье гёрлскаутам, в очередной раз оградить своё одиночество от посягательств. Любой незваный гость представляется худшим врагом, стремящимся втереться в доверие, а потом всадить нож ему в живот. Уилл открывает дверь. Галлюцинации накидываются на него, как рой голодных насекомых. Узнавание придавливает гранитной плитой, мешая дышать. Он смотрит в лицо своему прошлому, стоящему у него на пороге, смотрит и пытается не потеряться в своих противоречивых чувствах. Страх охватывает Уилла с головы до ног, он ощущает себя одержимым этим страхом, и тот вопит ему о том, что нужно срочно убираться, спасать свою жизнь любой ценой. Случилось именно то, чего он многие годы опасался и на что все-таки втайне надеялся, и в следующий миг новое чувство поднимается в его душе: Уиллу становится радостно. Радостно и страшно. Он не может поверить. — Добрый вечер, Уилл, — говорит ему Ганнибал Лектер. Уилл знает расцветки его костюмов, количество пуговиц на рукавах, форму запонок, но такого пиджака не помнит. Не помнит потому, что перед ним действительно стоит настоящий доктор Лектер, а галлюцинации оплывают в памяти, становясь блеклыми и нереалистичными. — Вижу, ты не получил мое письмо. Надеюсь, это означает неполадки в почтовой службе, а не одержимых агентов ФБР, которые пытаются выследить меня. — Я не проверяю почту, — растерянно говорит Уилл, и это чистая правда. Он не уточняет, что около месяца назад запретил себе ждать и раз за разом бесцельно подходить к почтовому ящику. — Могу я войти? Уилл стоит в дверном проеме: он не пытается загородить его, у него просто нет сил, чтобы сдвинуться с места. Но как только звучит вопрос, он послушно делает шаг в сторону, даже не успевая подумать о последствиях. Наверное, в мире не существует языка, на котором он мог бы сказать Ганнибалу «нет». У Ганнибала в руках небольшой чемодан из дорогой кожи, но Уилл готов поклясться, что там вряд ли спрятаны великие ценности: когда ты числишься в розыске, приходится путешествовать налегке. — Ты остался моим должником. Сколько тайн еще не разгадано! — Я для вас — открытая книга, — Уилл смирился с этим, наконец-то набрался мужества, чтобы произнести это вслух, но Ганнибал мягко перебивает. — Твое воображение — уникальный инструмент. Я сделаю все, чтобы научиться им пользоваться. Они возвращаются к тому, что начали много лет назад. Ганнибал не упоминает, что ФБР почти удалось настигнуть его, и теперь ему необходимо забытое богом место, чтобы оценить обстановку и разработать план дальнейших действий. Он не упоминает, что никому не придет в голову искать его здесь, под боком у человека, к которому ему не стоило бы приходить ни при каких обстоятельствах. Ганнибал не изменился, и Уилл пытается понять, неужели во внешнем мире, мире больших городов и дорог, время текло по-иному. Он с удивлением замечает, что пытается найти доказательства того, что Ганнибал несчастен. Ему хочется убедиться в том, что человек, оставивший его в пустой филармонии в тот памятный день, как-то поплатился за содеянное, изменился, хотя бы в мелочах. Уилл замечает лишь несколько седых волос, несколько морщин, и даже они кажутся логичными составляющими облика Ганнибала. Ему всё нипочем, он нисколько не изменился. На что только надеялся Уилл? — Насколько я понимаю, мне лучше не задавать вам вопросов. — Не задавай тех, ответы на которые ты и сам знаешь. А что касается остальных, то, скорее всего, ты уже успел как-то объяснить себе и моё исчезновение, и мой приход, и множество других вещей. У меня рука не поднимется уничтожить такое дивное творение. — Я хочу знать правду. — Пусть правдой будет то, что тебе нравится. Пока мы с тобой можем позволить себе такую роскошь. Уиллу кажется, с приходом Ганнибала трещат стены, старинная мебель рассыпается прахом, и дверь в подвал открывается сама собой — наружу выступают темные углы, вместе с ними всплывают воспоминания, покрытые пылью. Уиллу кажется, он сам — дом, захламленный и брошенный, сотрясаемый взрывами. Дом, который ждал своих жильцов, но дождался только войны и разрушений. Ганнибал с уверенностью собственника проходит в гостиную, и следуя за ним, Уилл чувствует себя лишним, чужим. Он вдруг вспоминает о беспорядке, царящем в комнатах, о каждом маленьком несовершенстве своего жилища, которое обязательно заставит доктора Лектера неодобрительно поджать губы. Непредсказуемость жизни поражает: наиболее важные события почему-то происходят в самые заурядные вечера, наполненные невнятным говорком телевизора и запахом пригоревшего кофе. — У тебя чудный дом, — тон голоса ровный, в нем нет ни искренности, ни откровенной издевки. — Это редкостная дыра, давайте не будем отрицать очевидное. — С момента нашей последней встречи я успел побывать в местах и похуже, — спокойно замечает Ганнибал. — Не стоит обесценивать то, что имеешь. Он ставит чемодан на пол, поворачиваясь спиной к Уиллу, но при этом продолжает наблюдать за его перемещениями, отраженными поверхностью телевизионного экрана. Между ними что-то происходит: какое-то движение, молчаливый протест невысказанных слов, в воздухе повисают предвестники надвигающейся бури. — Я вижу, врачи гуманно обошлись с твоим лицом, Уилл. Теперь ты носишь маску, которая лучше всего отражает твою суть. И отлично ограждает от непрошенных гостей, правда? — От вас не уберегла, — парирует Уилл. — Я не отношусь к непрошенным, — мягко улыбается Лектер. Он улыбается отечески — доброжелательно и немного снисходительно, и Уилл вспоминает, что уже видел такую улыбку. Воображение отбрасывает его на залитое утренним светом крыльцо дома в Вирджинии. Вот он, щурится, недовольный ранним визитером, но Лектер быстро заходит в дом, и они разговаривают на кухне, завтракают принесенным Ганнибалом омлетом, они пытаются подружиться и терпят провал. Разве хоть что-нибудь изменилось с тех пор? Сейчас они оба возвращаются в прошлое и опять терпят провал, вот только на этот раз еще больший. Солнце поднимается на востоке, думает Уилл. Он попал в страшную сказку, которая никак не может закончиться. Он придумал несколько возможных концовок, но ни одна из них даже отдаленно не похожа на хэппи-энд. Он бросил прежнюю жизнь, сбежал, спрятался, но ещё никому не удалось спрятаться от самого себя. «Я бы убил вас, если бы только мог», — думает Уилл, глядя на Ганнибала. Вместо этого он говорит: — Пойдемте, я покажу вам гостевую спальню. *** Ничего не меняется, и одновременно меняется все. Они живут в одном доме, и Уиллу кажется, будто фундамент кровоточит, и старый коттедж раскалывается на части. Покрываются трещинами ступени крыльца, Уилл слышит глухие звуки, с которыми падает черепица, но найти обломки никогда не удается. Ганнибал Лектер обитает в гостевой спальне, и по ночам Уиллу иногда снится, что огромное ядро, каким разрушают предназначенные под снос здания, ударяет по кирпичу и деревянным панелям, вспарывает наружную стену, хоронит обоих жителей дома под обломками. Каждое утро Уилл думает: он по-прежнему может в любой момент позвонить Джеку Кроуфорду, явиться к нему с повинной, избавить себя от странного, немного приятного стыда. Каждое утро он понимает, что никогда этого не сделает. Он старается молчать и ничему не удивляться. Он старается ничего не чувствовать, отречься от данной части себя — насколько это вообще возможно. Но вскоре Уилл не выдерживает. После приезда Ганнибала проходит три дня, и утром Уилл заходит на кухню, чувствуя жгучий, дурманящий аналог жажды. Ему хочется выпить, ощутить сладкий ожог алкоголя у себя на языке. Он достает из кухонного шкафа бутылку виски, наполовину наполняет стоящий рядом стакан, подносит его ко рту. Сердце в груди привычно разрастается от предвкушения, Уиллу даже чудится, будто дышать становится легче. Он не успевает сделать ни глотка. Его руку перехватывают — мягко, но цепко и настойчиво. Ганнибал держит его за запястье, Уилл ненавидит прикосновения, но он так возмущен всем происходящим, что у него даже нет подходящих слов, чтобы возразить. В качестве компромисса он хмурится и молча пытается высвободить руку. Ганнибал держит крепко. — Сейчас ещё только полдень, — говорит он мягко, спокойно, будто учитель, раздосадованный бестолковостью ученика. — Рановато для крепких алкогольных напитков. — Отпустите меня. — Давно ты начал пить, Уилл? — Отпустите меня, — исступленно повторяет он. Ганнибал делает шаг навстречу, оказываясь ещё ближе. Он сжимает запястье Уилла не так уж и сильно, но тому всё равно кажется, что на месте прикосновения останется либо ожог, либо синяк, либо язва. А потом он понимает: они впервые оказались так близко друг к другу с момента прощания в филармонии. Уилла мутит. Он ощущает себя так, будто сидит в самолете, падающем с неба со скоростью в тысячи узлов. Уилл знает, прекрасно знает, что не стоит этого делать, но не может себя остановить: он поднимает голову и встречается с Ганнибалом взглядом. Этот взгляд соединяет их наподобие тонкого невидимого нерва. Всего на миг они будто становятся одним человеком, и Уилл вдруг видит себя со стороны, чужими глазами: помятый, небритый мужчина, вцепившийся в стакан с виски, как в чашу Грааля. Ему становится и смешно, и стыдно. Ему хочется вырваться и убежать, оказаться на свежем воздухе, чтобы снова вспомнить, как дышать. Но вместо этого он просто выпускает из рук стакан, и тот тяжело падает на пол, разбивается с приятным мелодичным звуком, заливая своим содержимым покрытый линолеумом пол. И этот звук приводит их в чувство, расталкивает в разные стороны. Ганнибал наклоняется, чтобы подобрать осколки, Уилл затравленно отступает назад, к двери, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. — Тебе стоит быть аккуратнее, — сухо говорит Ганнибал. — И стоит бросить пить. Если не хочешь принять это как совет друга, прими как совет врача. Уилл едва сдерживается, чтобы не закричать, но слово «друг» кулаком врезается ему под дых. — Зачем ты вернулся? — спрашивает он. Ему хотелось бы спросить: «Зачем ты вернулся ко мне?», так было бы точнее. Он даже не замечает, как переходит на «ты». Ганнибал выбрасывает осколки в мусорное ведро, выпрямляется и пожимает плечами. Получается как-то слишком легко, слишком неправдоподобно, слишком… по-человечески. — У меня проблемы, Уилл. Меня ищет ФБР. Мне нужно где-то затаиться на время. — Ты мог бы уехать в какую-нибудь страну третьего мира. — Всё не так просто. — Ты мог бы… я не знаю, придумать что-то ещё, у тебя это всегда получалось, ты мог бы избежать нашей встречи, если бы только захотел, — слова льются из него потоком.– Зачем ты вернулся? Ганнибал чуть наклоняет голову набок. — Может… может, я просто хотел повидать тебя, — это звучит почти как шутка, но Уилл неожиданно понимает: это и есть правда. Пожалуй, он не хотел её знать, он хотел и дальше оставаться в неведении. Теперь у него уже не получится притвориться, будто он не понимает, что здесь происходит. — И что ты думаешь? — Думаю, одиночество плохо сказывается на тебе. А ещё то, что рядом слишком долго не было никого, кто действительно знал бы тебя. Ганнибал говорит это так спокойно и рассудительно, что Уилл не выдерживает. Он смеется, дергано и нервно, чересчур фальшиво, а потом устало трет лоб и говорит: — Тебя беспокоит всё то же самое, не так ли? — Да, — просто отвечает Ганнибал, не меняясь в лице. — Понятно, — отзывается Уилл, разворачиваясь и берясь за дверную ручку. — Знаешь, я… Я постараюсь больше не задавать тебе вопросов. Он выходит из дома, и сначала ему кажется, что Ганнибал последует за ним, но тот остается на кухне. И тогда Уилл засовывает руки в карманы и идет вперед, идет долго, пока не добирается до пустого пляжа. Там он стоит и смотрит на то, как волны разбиваются о берег и поспешно уползают обратно, в холодную синеву залива. Уилл старается не думать ни о чем, в его голове — белоснежная пустота. …Его настигают шаги, каждый раз всё ближе — на крыльце, в прихожей, на лестнице. Его застают врасплох голоса — звонят по телефону, некоторое время молчат и потом произносят одну или две фразы. Они советуют: «Беги». Они говорят: «Прячься». Вполне возможно, ему действительно стоит спрятаться. Или сбежать — намного дальше, чем находится бутылочное дно. Возможно, ему стоит поберечь себя. Уилл ничего не предпринимает. *** Покоящийся в тумане дом напоминает корабль. Уилл вспоминает о миниатюрных лодках за бутылочным стеклом. Отец мастерил их, но, когда дело было закончено, моментально терял интерес. Раньше, в далеком детстве, в комнатах Уилла — в бесконечной череде комнат — стояла заточенная в бутыли флотилия. От прячущегося в долине корабля веет теплом, стены нагреваются за день и в сумерках делятся жаром с подступающей ночью. Но этот пропитанный жаром дом оказывается чужим, как и многие до него. Ганнибал Лектер заполняет его собой, останавливает царившее на втором этаже запустение, наполняет кухню запахами — дом преображается. И умирает, подобно фальшивому кораблю за прозрачной преградой. Ганнибал не нарушает личное пространство Уилла, не позволяет себе того, чего позволять не следует, но всё окружающее подчиняется ему и признает его авторитет. Постепенно комнаты, мебель, вещи теряют своего хозяина, становятся безликими, как на витринах в магазине. Уилл оказывается в поставленном за стекло доме-игрушке. Уилл не ощущает страха, но и безопасности тоже. Это больше не его дом. Во время своих поздних прогулок он с каждым разом отходит все дальше и дальше от дома, пока тот не становится мерцающей, подобно светлячку, точкой. И тогда поворачивает назад, потому что сверкающая точка притягивает его. Вдали от нее дышится с трудом, Уиллу кажется, он глотает туман — вымоченные в спирте комки ваты. Должно быть, он сам и не заметил, как сильно привязался к кошмару, в который превращается его жизнь. И в этом Уиллу видится какая-то горькая ирония: поддайся искушению, убеги на другой конец света, но прошлое все равно однажды найдет тебя, придет и ласково постучится в твою дверь. Даже если ты годами тешил себя надеждой на то, что сумел стать другим человеком, в этот миг иллюзии рассеются. Ты поймешь, что никогда, ни на одну секунду не был по-настоящему свободен, ты сам держался за своё прошлое, как за материнский подол, опасаясь того, что без сокрытых в нем ошибок и ужасов ты навсегда потеряешься и забудешь своё имя, забудешь, кто ты такой. А ты дурак, неисправимый. Ты зависишь от своей боли сильнее, чем тебе хотелось бы признать. Но это твоя боль, твои ошибки, они — твоё приданое, которое нельзя так просто выбросить прочь. И если когда-нибудь ты встретишь человека, который примет тебя со всеми скелетами в шкафах, то уже неважно, кем он будет — убийцей, калекой, прокаженным, умалишенным, — ты всё равно станешь к нему так близок, что уже никогда не сможешь освободить себя от этих уз. Тебе будет плохо с ним? Пускай. Ты будешь ненавидеть его? Пускай. В глубине души ты всё равно будешь знать, что это неправда. Ты будешь проклинать его, о да, но однажды — всего лишь однажды! — ты посмотришь на него и ощутишь жестокое, гибельное счастье, просто потому что поймешь: на свете есть тот, кто тебя понимает. И дело в том, что несколько лет назад, стоя на сцене опустевшей филармонии, Уилл пережил подобный момент. Когда спустя долгое время Ганнибал вернулся, и Уилл открыл ему дверь, в первое мгновение он увидел на пороге не своего психоаналитика, не всемирно известного серийного убийцу, не того, кого раньше имел неосторожность называть другом. Он увидел там себя, свою покалеченную душу, которую этот странный человек принес с собой в дорогом кожаном чемодане, будто гостинец. Уилл не прогонит Ганнибала, не сдаст его Джеку, как бы плохо ему ни было. Уилл не сбежит сам. То, что будет происходить дальше, отныне не зависит от него. Он слишком долго старался отрицать очевидное, зачем повторять ту же ошибку? Он устал постоянно бороться с собой, и впервые в жизни ему хочется закрыть глаза и позволить потоку событий унести себя далеко-далеко, за грани правил, туда, где он всегда боялся, но втайне желал оказаться. Уже поздно, думает Уилл, смотря на подсвеченные прямоугольники окон. Пора возвращаться домой. Когда он идет, трава нежно касается его голых лодыжек. От легкого ветра она вся колышется, движется волнами, как беспокойное море, и Уиллу на секунду чудится, будто он идет по воде. *** Ганнибал желает, чтобы Уилл разбирался в литературе и музыке. Он заполняет голову Уилла информацией ради собственного удовольствия, и Уилл послушно проглатывает рассуждения о демоне Сократа и библейских чудовищах Томаса Гоббса. Он выслушивает лекцию об исполнении клавирных партит Баха. Он внимательно следит за приготовлением супа из говяжьей печени и старается не думать, кому может принадлежать мясо на разделочной доске. Ганнибал никогда не сердится, не выказывает недовольства. Он просто устраняет ошибки, перестраивает окружающее пространство под себя. Он, подобно вирусу, вплетается в ДНК Уилла, и тому кажется, что аутентичное исполнение Баха или аналитическая философия семнадцатого века — это темы, которыми он интересовался всегда. Ганнибал уничтожает его быстрее, чем получалось у «Джека Дэниэлса». Уилл садится за обеденный стол, и Ганнибал ставит перед ним тарелку. Уилл благодарит, стараясь не встречаться взглядом с Ганнибалом, но тот остается у спинки его стула, похожий на Дамоклов меч, нарушающий покой пирующих. — Приятного аппетита, Уилл, — слова шуршат возле его уха. — Что это? — Уилл всегда спрашивает и всегда получает ничего не значащие названия. — Человеческое мясо. Он смотрит на тарелку, и политый сливочным соусом кусок мяса кажется ему обыкновенным. Непримечательный кусок мяса — прекрасно приготовленного, оформленного листьями базилика и размашистыми каплями соуса. Уилл представляет человека, бегущего сквозь туман, запутавшегося в траве, запыхавшегося, смертельно напуганного. Он представляет себя со свернутой шеей, лежащим на обеденном столе. Свечи оплывают быстро, воск капает на живот, но Уилл ничего не чувствует. Ганнибал разглаживает салфетку у Уилла на коленях, и даже через два слоя ткани чувствуется тепло, исходящее от его рук. — Мне хочется, чтобы ты поел. Уже несколько дней Уилла мутит от еды, от наполняющих кухню запахов сводит живот, от звона посуды становится трудно дышать. Ему кажется, что, подобно сказочному Гензелю, он слышит металлическое позвякивание ножей. — Неужели ты думаешь, что я соглашусь попробовать человеческое мясо? — ему нужно выглядеть обиженным, но лежащие на подлокотниках руки дрожат, и Ганнибал замечает это. — Это всего лишь мясо, приготовленное по французскому рецепту… — Человеческое. — …специально для тебя. Не будь невежливым. Политый сливочным соусом кусок может быть Аланой, Джеком или беднягой, случайно забредшим на соседние холмы. Ганнибал наклоняется над ним и берет его за запястья, с силой укладывая руки Уилла на подлокотники. Несколько секунд Ганнибал удерживает его, но когда отпускает, Уилл не предпринимает попытки сдвинуться с места. Интересно, думает он, останется ли в итоге хоть что-то человеческое во мне? Одна нетронутая Ганнибалом часть, всего одна. Со своего конца стола Ганнибал придвигает стул, садится сбоку от Уилла, и тот не смеет пошевелиться под чужим змеиным взглядом. — Это всего лишь мясо, приготовленное по специальному рецепту. Никаких тайн, никаких преступлений, никаких скрытых мотивов — таким оно значительно приятнее. Любые табу необходимо преодолевать. — И у меня есть шанс, — с издевкой бросает Уилл. Ганнибал пожимает плечами. Он оказывает Уиллу услугу. — На самом деле, люди боятся власти. Они боятся стать… драконами, — он смакует это слово. — Сакрализация чужой плоти, как и процесса ее поедания известна многим первобытным культурам. Уилл считает пуговицы на его рубашке, рассматривает морщинки в уголках глаз и старается не видеть сами глаза. — Основанная на страхе вера честна, но ее запреты — ересь, и поэтому кусок на твоей тарелке — это просто мясо. Это может быть Алана — девушка с тонкими губами и волосами, вьющимися лишь слегка, как Уиллу и нравится. Это может быть Джек — грузный мужчина, помятый и стареющий. Это может быть занимающийся лодочными моторами механик, которым Уилл когда-то пытался стать. Ганнибал устает ждать, он решительно пододвигает его тарелку к себе, выверенными движениями разрезает предназначавшееся Уиллу мясо. Опасность не миновала, вовсе нет. — Ты можешь считать это терапией, — произносит Ганнибал. — Освобождением от страхов. Он подносит вилку с насаженным на ней куском ко рту Уилла, но тот отворачивается, плотно сжимая губы. Он понимает, что ведет себя глупо, по-детски, но в этот момент он и есть ребенок — запутавшийся, оставленный без защиты, оказавшийся один на один с плотоядным монстром. Ему страшно, он мог бы положить этому конец, встав на ноги и выбежав из комнаты. Но тело не слушается, оно парализовано силой чужих желаний. Уилл не может подняться со стула, у него словно карманы набиты камнями. Ганнибал протягивает руку и касается его губ. Уилл рвано выдыхает, приоткрыв рот. Перед его глазами мгновенно вспыхивает воспоминание об их последней встрече, о прощании, об унизительном поцелуе. Его охватывает тягостное, жалкое ощущение: горячий клубок чувств, состоящий из страха, стыда, надежды, голода. Он боится за себя, боится того, что может сделать, но в следующее мгновение повторяет свою старую ошибку с готовностью, с каким-то почти непристойным самоотречением. Когда он принимает выражение царственной милости, когда целует протянутую руку, он испрашивает позволения оставить Ганнибала позади, удалиться из собственного дома, ставшего чужим. Он не получает ответа. Целуя чужую руку, он позволяет себе раствориться и жить только этим безрассудным и жгучим голодом, смешанным со стыдом. Ганнибал раздвигает его губы, слегка надавливает на сомкнутые зубы, и Уилл открывает рот. Когда Ганнибал снова подносит вилку, Уилл принимает еду безропотно, без пререканий. Его руки по-прежнему лежат на подлокотниках, и он не чувствует сил даже пошевелиться. Ганнибал подцепляет следующий кусок, и тогда Уилл замечает вкус. Мясо кажется сладким. — Тебе нравится. Уилл снова прикрывает рот в предвкушении, но Ганнибал приподнимает его голову за подбородок и говорит медленно, почти по слогам: — Я хочу наладить дружеские отношения. Я не хочу ссориться. И не хочу, чтобы ты мне лгал. Вкус сливочного соуса оседает на губах, и Уилл не успевает понять, нравится ли ему оставленное мясом послевкусие. Почему-то он вспоминает Хоббса: после его убийства кровь текла рекой — Уилл видел водопады красного мутного огня, изливающегося из артерий, каждый раз, когда он намеревался уснуть. Раньше его это мучило, но со временем он привык. Он почти полюбил эту дикость, этот ужас. Уилл доедает мясо до конца. О прощении больше не может быть и речи, отныне он навсегда потерян для мира людей, которые могут жить в покое и радости. Он чувствует себя прокаженным, когда встает из-за стола. Ганнибал остается сидеть на стуле, держа в руке вилку, и смотрит на Уилла снизу вверх, долго и испытующе. И тогда Уилл понимает, что именно должен сказать. — Спасибо. К нему постепенно, по капле начинает приходить понимание того, что он только что сделал. Его охватывает такая паника, что она ощущается чуть ли не спокойствием. Ганнибал улыбается почти незаметно, одними лишь уголками губ. Он выглядит смиренным и польщенным, как стареющий художник, картины которого наконец-то смогла оценить публика. — Не за что. Он встает и начинает молча убирать со стола. *** Алана выходит из машины и зябко поеживается. Ей казалось, в это время года во Флориде должно быть жарко и солнечно, но в последние лет десять погода везде меняется — то ли глобальное потепление, то ли похолодание, уже и не разберешь. Собираясь в командировку, Алана упаковала мало теплых вещей, и теперь ей приходится импровизировать, чтобы хоть как-то скомбинировать свои летние блузки с единственным кардиганом, обнаруженном в чемодане. Подходящий наряд для поездки к Уиллу она выбирала долго. Ей трудно это объяснить: они мало общаются, они оба понимают, что между ними уже невозможен роман, но в то же время Алане хочется, чтобы Уилл по-прежнему восхищался ею. Рядом с ним она ощущает себя и желанной, и могущественной, и немного нелепой — с другими так никогда не бывает. Она идет по садовой дорожке, чувствуя, как в щели между камнями проваливаются каблуки. Уилл открывает ей сразу, с первого же звонка, будто с самого утра ждал за дверью, когда же она приедет. Он улыбается ей искренне, немного затравленно. Алану вдруг настигает приступ застарелой любви к этому человеку и его улыбке. — Привет, — говорит она. — Привет, — эхом повторяет Уилл. — Входи. В доме тепло, пахнет деревом и пылью. В гостиной царит идеальный порядок — как-то слишком для холостяцкого жилища. Может, у Уилла кто-то есть, думает Алана, но потом замечает его пустой, тоскующий взгляд и отметает эту мысль. Она садится в кресло, не дожидаясь приглашения. — Хорошо доехала? Должен тебя предупредить: не поднимайся на второй этаж, ладно? У меня там что-то вроде ремонта, жуткий беспорядок везде. Выпьешь чего-нибудь? — Чего-нибудь горячего, если можно, — с энтузиазмом откликается Алана. — Знаешь, у вас тут так холодно, ты вообще уверен, что мы во Флориде? Уилл невесело усмехается, нервно потирая руки. — Ну, яркое солнце на безоблачном небе — это только для рекламных проспектов. Здесь часто меняется погода. Надо было тебя предупредить. — Ничего, нестрашно. Можно мне кофе? Одна ложка сахара, со сливками. — Я помню, — кивает Уилл, уходя на кухню, и это замечание напоминает Алане, как давно и как близко они знают друг друга. Ей становится не по себе. Она не пытается уговаривать себя, что больше не любит Уилла Грэма. Она любит его, может, даже слишком сильно, и в этом вся проблема. Внутреннее чутье психолога подсказывает ей, что такому человеку надо посвятить всю себя, надо обладать щедростью, надо учиться прощать и быть терпеливой. Алане кажется, что она не готова к такому. Если она сможет вытянуть Уилла из трясины его кошмаров, то всё будет замечательно. Но что если ей это не удастся? Что тогда? Она прислушивается к звукам, доносящимся с кухни: перезвон посуды, закипающий чайник, скрип дверцы шкафчика. Этот дом похож на прежний дом Уилла в Вулф Трэп. Однако всё же есть какое-то существенное отличие, хоть Алана и не может сформулировать, что именно не так. В ожидании Уилла она встает с кресла и прохаживается по комнате: разглядывает рыболовные крючки с блеснами, стопку старых журналов, стоящие на полках книги. Всё как обычно, она уже бывала в этом доме и в этой гостиной десяток раз, но что-то не дает ей покоя. Какое-то смутное подозрение, которое Алана не может до конца распознать. — Может, ты голодна? — спрашивает вернувшийся с подносом Уилл. — Нет, спасибо, я буду только кофе, — Алана садится и смотрит, как Уилл разливает сливки по чашкам. — Как у тебя дела? — Хорошо. Хотела спросить у тебя то же самое. — У меня тоже. Алана делает глоток и вздыхает. — Послушать тебя, так твои дела всегда идут хорошо. Лучше просто некуда. Уилл — надо отдать ему должное — выглядит немного пристыженным. — Наверное. Но… в последнее время всё действительно идет неплохо. То есть… — он отпивает кофе, пытаясь собраться с мыслями. — Я привык, может быть. Или мне просто нужно было время. — Тебе нужна была помощь со стороны, — осторожно замечает Алана. — Я её получил, — резко говорит Уилл, сжимая в руках чашку. — От кого? — Неважно. Я не хотел бы говорить об этом, ладно? — Ладно, — немного растерянно соглашается Алана, мысленно перебирая догадки: женщина, новый друг, новый психоаналитик?.. Какое-то время они пьют кофе в молчании. Они то и дело соприкасаются локтями, но делают вид, что не замечают этого. Нехорошее предчувствие мучает Алану, как засевшая под кожей заноза. Она позволяет себе украдкой рассмотреть Уилла более внимательно. Он выглядит лучше, чем в её последний визит: несколько здоровее, более спокойным и опрятным. У него темные круги под глазами, но, учитывая его вечные проблемы со сном, это неудивительно. Алана почему-то уверена, что Уилл бросил пить, и это радует её. Она смотрит на опутывающую его лицо сеть шрамов и чувствует холодок, сковывающий руки, как будто в ней вновь проснулось страшное горе, которое она надеялась навсегда позабыть. — Я переживаю за тебя, — признается Алана. — Я знаю, — Уилл выглядит каким-то мрачным, словно разговор раздражает его, и это сбивает с толку. — Пожалуй, тебе пора, наконец, перестать. — А можно? — она сначала спрашивает, и только потом понимает, как странно вопрос звучит со стороны. Уилл не замечает подтекста. — Да. Спасибо, что беспокоилась за меня все это время, но… больше не нужно. Алана чувствует себя отверженной. Ей хочется оправдаться, объяснить всё так, чтобы Уилл понял. — Послушай, мне просто не по себе. Я редко навещаю тебя, ты почти никогда не берешь трубку, мне приходится разговаривать с автоответчиком. Мне не нравится, что ты тут совсем один. Это опасно. С тех самых пор, как сбежал Ганнибал, я… Наверху раздается какой-то приглушенный невнятный звук. Алана и Уилл одновременно упираются взглядом в потолок. Алана хочет о чем-то спросить, но Уилл поспешно говорит: — Это ветер. Там ремонт. Я пока не поставил раму в одно из окон, наверное, из-за сквозняка что-то упало. Алана помнит: когда она подходила к дому, все рамы были на месте. Если в доме ремонт, то почему она не замечает запаха краски? И тут она понимает, что именно беспокоит её: необъяснимое ощущение, что они в этом доме не одни. В самом воздухе, в опутывающей их неловкой тишине чувствуется присутствие кого-то третьего, за ними будто подсматривают в замочную скважину. Алана не знает, как реагировать. У неё пересыхает во рту, она поворачивается к Уиллу, надеясь прочесть что-нибудь ободряющее на его лице, но встречает там только тень, отсутствие всякого выражения. Уилл по-прежнему сверлит взглядом потолок, словно оттуда с минуты на минуту должен сойти кто-то хищный и опасный. Алане жутко, от прежнего хорошего настроения не остается и следа. — Ещё кофе? — как ни в чем не бывало предлагает ей Уилл. — Да, — дрожащим голосом говорит Алана. — Пожалуйста. Она заставляет себя высидеть ещё несколько часов. Больше не происходит ничего странного: со второго этажа не доносится никаких звуков, Уилл улыбается ей, они болтают и пьют кофе. Алана пытается успокоить себя, убедить, что всё в порядке. Она смеется над шутками Уилла, рассказывает о работе, старается быть милой, и в итоге все-таки расслабляется. Остаток вечера проходит спокойно. Когда Алана начинает собираться, Уилл провожает её до двери. — Мне было приятно повидаться с тобой. — Мне тоже, — Алана целует его колючую от щетины щеку. — Приезжай и ты в гости. Джек будет рад. — Когда-нибудь соберусь. — Ты только обещаешь, — весело говорит она, идя по дорожке. — Алана? — Да? Уилл стоит в дверях и смотрит на неё с жадностью, с сожалением, с нежностью. Как будто он видит её в последний раз и старается как следует запомнить. — Я действительно рад, что ты ко мне приехала. Спасибо. — Удачи, — улыбается она. И на этом всё могло бы закончиться. Только представьте: Алана проходит по садовой дорожке, утопая в ней каблуками, садится в машину и уезжает. Она думает, что Уилл в порядке и что его жизнь налаживается. Она остается в неведении. Она не оглядывается на дом перед тем, как отъехать со стоянки. Но она оглядывается. Уилл уже закрыл входную дверь; судя по свету на кухне, он отправился мыть грязные чашки, однако внимание Аланы привлекает не это. Она смотрит выше, на окна второго этажа, и встречается взглядом со стоящим там человеком. Он наблюдает за ней, придерживает рукой штору, неподвижный и зловещий, как древнее божество. Сначала Алана не узнает его, но потом… В первое мгновение ей кажется, что она бредит. Весь мир уходит из-под ног, она повисает в воздухе, будучи не в состоянии найти опору. Становится трудно дышать, а затем мозаика складывается, и Алана понимает, она вдруг всё понимает. Подлинная история проносится у неё перед глазами, как кинофильм, и от этого внутри что-то с треском переламывается. Гретель, выйдя из леса, внезапно обнаруживает, что Гензель не пошел за ней, а по собственной воле остался в непроходимой чаще, под боком у злой ведьмы. Это Гензель спас ведьму, предпочел быть подле неё и каждый вечер наблюдать за тем, как в раскаленной печи погибают другие дети. Ганнибал не уходит и не прячется. Он стоит у окна второго этажа, расположенного точно над кухней, где в эти самые минуты прибирается Уилл. Алана и Ганнибал смотрят друг на друга — убийца и спаситель, учитель и ученица, мужчина и женщина, связанные странным прошлым, а теперь ещё и общим знанием. Алана чувствует, как её начинает бить дрожь. В каждой сказке есть персонаж, который должен умереть. Если это не ведьма и не Гензель, то у Гретель просто не остается шансов. — Нет, — шепчет Алана, трясущимися руками поворачивая ключ в замке зажигания. — О нет. Машину заносит на выезде с парковки, и она едва не улетает в кювет. Алана выруливает на трассу, вдавливая педаль газа в пол. Она едет так быстро, почти летит, и ей до боли хочется раствориться в этом движении, убежать от Уилла, от себя, от страшной правды и от сводящего с ума страха, который теперь преследует её, словно крылатое чудовище из детских кошмарных снов. То, чего Алана всегда боялась, оказывается, давно происходило прямо у неё под носом. Где-то в старом доме, окруженном песчаными дюнами, Ганнибал Лектер задергивает штору и отходит от окна. *** Стейк с кровью выглядит аппетитно. В последнее время Уилл старается не присматриваться к тому, что кладет себе в рот. Он пообещал Ганнибалу, что больше не будет задавать вопросов — и выполняет своё обещание. Уилл читает газеты и смотрит вечерние новости: пока там ничего не сообщают о новом серийном убийце, терроризирующем Флориду. Ничего подозрительного — несчастные случаи, несколько пропавших без вести людей, но ведь и так постоянно кто-то пропадает, правда? Рыбаки уходят в залив не возвращаются, девушки знакомятся в клубах с плохими парнями и исчезают без следа. Ганнибал не обязательно должен быть причастен к каждому преступлению на свете. Уилл изо всех сил пытается успокоить себя этим, и иногда у него даже получается. Он постоянно вспоминает человеческую печень под сливочным соусом, которую доел до конца быстро и жадно, как неожиданно попавший в дорогой ресторан студент-бедняк. И тогда Уилл думает: ну что же, он уже стал чудовищем. Когда ты совершаешь грех впервые, потом обязательно хочется повторить: если врата в рай для тебя навсегда закрыты, то лучше уж не размениваться на мелкие ошибки, лучше уж быть по-настоящему ужасным человеком абсолютно во всем. Возможно, этот стейк сделан и не из человеческого мяса. Уилл пообещал не задавать неудобных вопросов. Самообман кажется ему слаще любой правды. — Bon appétit, — говорит Ганнибал, беря в руки нож. Когда он разрезает стейк, на лезвии остается кровь. Уилл молча принимается за еду. Мясо нежное, буквально тает во рту, вкус изумительный. Уилл хотел бы не наслаждаться всем этим, но он очень голоден. Ганнибал следит за тем, как он жует. — Могу я спросить кое о чем? — Да. — В одной из книг, между страниц, я нашел фотографию молодой женщины. Уилл медленно опускает столовые приборы, сверля взглядом стол. — Её зовут Молли. Ганнибал вежливо ждет продолжения. Уилл думает, как несколькими фразами объяснить всё то, что произошло между ними. Наверное, в любви тоже можно провалиться, как и на сложном экзамене. В какой-то момент можно просто дать неверный ответ или побояться сделать то, что необходимо сделать. — Мы жили вместе какое-то время. Потом разошлись. — Она ушла, — это даже не вопрос. — Молли поступила правильно. Я не могу просить от неё слишком многого, она всего лишь человек. — О, и ты любил её? До сих пор любишь? Уилл не удостаивает Ганнибала ответом, но того это нисколько не смущает. — Это случилось после того, как ты обзавелся шрамами? — Вскоре после этого, да, — собственное лицо предает Уилла, на нем слишком явно написано, как больно ему говорить на эту тему. Он так и не привык к шрамам, как ни старался. В его сознании они — неудачный грим, временная необходимость, маска, которая помогает отпугивать других людей. В своих фантазиях Уилл смывает их с лица, как грязь, и вновь становится самим собой: самым обычным, ничем не примечательным человеком, предпочитающим скрывать воспоминания о пережитом ужасе, а не гордо носить их на лице, будто чудовищные ордена за прошлые заслуги. — Откуда они? — Это что, допрос? — Просто любопытство. Я читал о произошедшем в газетах, но мне интересно послушать твою версию событий. Ты рассказывал кому-нибудь эту историю от начала и до конца? — Нет. — Я так и думал. Уилл откладывает нож и вилку в сторону и облокачивается о стол, подпирая голову руками. — Это было моё последнее дело. Ко мне в дом ворвался убийца, которого мы пытались поймать. И это, — Уилл указывает на своё лицо, — его автограф на память. Ганнибал подается вперед. В его взгляде нет ни сочувствия, ни отвращения, только холодный интерес целеустремленного исследователя. — Ты думаешь, шрамы — наказание, — вкрадчиво говорит он. Гнев растет внутри, как на дрожжах. Уилл чувствует себя злым, уязвленным, но непривычно живым. — Точно, — каждое его слово тяжелеет от невысказанной горечи. — И я думаю, что это моё наказание. Только моё, ничье больше. Ганнибал неожиданно улыбается ему в ответ, и эта улыбка сбивает Уилла с толку. — Ты окружен замечательными женщинами, — с чувством говорит Ганнибал, чуть прищуриваясь. — Спасительницами и покровительницами, которые вызывают восхищение и уважение, но которые, однако, так же недостижимы, как и твоя мать когда-то. — Почему все считают, будто я нуждаюсь в спасении? — Ты и не нуждаешься. Но готов поспорить, что ни милая Молли, ни мисс Блум так и не поняли этого, — он не дает Уиллу опомниться, сразу переходя к следующему вопросу. — Кстати говоря, как прошел визит мисс Блум? Он отрезает очередной кусок стейка, и на тарелке остается кровавый развод. В окружении овощей и зелени кусок мяса смотрится со стороны, как покойник, обложенный цветами. — Хорошо. Правда, я просил её позвонить мне, когда она доберется до гостиницы, но она молчит. — Насколько я понимаю, она в командировке и очень занята. — Я пытался позвонить ей, у неё выключен телефон. — Для того, кому не нужно спасение, ты слишком настойчиво цепляешься за мисс Блум. Уилл не знает, что возразить. Он думает об Алане и о том, что в этот раз почему-то не чувствует той легкости, которая обычно оставалась после её визитов. В этот раз ему было тяжело с ней, словно она пришла из другого мира, где царят иные обычаи и порядки. Уиллу приходилось подстраиваться под неё, говорить на её языке, стараться не вызвать никаких подозрений. Тот вечер он прожил на границе между двумя мирами, и это вымотало его. Если раньше ему хотелось сесть к Алане поближе, ненароком прикоснуться к ней, то теперь… Теперь он думает о ней как о путешественнице во времени: Уилл — её прошлое, она возвращается лишь ради ностальгии, чтобы отслужить панихиду по своей зачахшей любви. Ганнибал прав: она и Молли — его покровительницы, строгие ангелы-хранители, но Молли ушла, и у него осталась только Алана. Уилл тянется к ней по привычке, хотя и знает: она его уже не спасет, не сможет спасти, даже если захочет. — Завтра я позвоню ей снова. — Тебе нравится стейк? — спрашивает Ганнибал. Уилл смотрит на искромсанное мясо, лежащее в его тарелке. Это просто мясо, мысленно повторяет он себе. Просто еда. Он подцепляет вилкой кусочек. — Да, очень вкусно. Ганнибал довольно кивает. — Мне приятно это слышать, — он поднимает бокал с вином. — За спасительниц. — За спасительниц, — эхом повторяет Уилл. Они легко и почти торжественно соприкасаются бокалами и делают по глотку. *** Беспокойство разрастается в нем, как опухоль. После визита Аланы проходит три дня, Уилл не может до неё дозвониться. Он сделал глупость и не спросил, в каком отеле она остановилась. Всё, что у него есть — номера её сотового и домашнего телефонов, но ни один не отвечает. Уилл звонит в местный университет, куда Алана приезжала в командировку, там ему говорят, что мисс Блум с понедельника не появлялась на работе. Уилл чувствует приближение паники. В новостях нет ничего про дорожные аварии, убийства и несчастные случаи, но его это не утешает. Осознание приходит к нему под вечер, когда Уилл поднимается на второй этаж, чтобы в очередной раз набрать номер Аланы. Он стоит у окна и смотрит на виднеющиеся вдалеке холмы, слушая повторяющееся, как шарманка, бормотание оператора: «Абонент временно недоступен». Погода окончательно испортилась: всё утро шел дождь, похолодало, тяжелые облака на небе приобрели оттенок рыбьей чешуи. Вдалеке, за волнистой линией холмов, виден кусочек залива: вода темная и беспокойная, волны украшены белоснежными шапками пены. Уилл думает об Алане. Он думает о ней последние три дня, перебирает воспоминания, как бусины на нитке, с упоением выискивая то, что мог упустить. Если не считать кратких визитов, Уилл не общался с Аланой как следует уже несколько лет. Когда она приезжала к нему, он был рад видеть её, но когда она вновь возвращалась к себе и своей жизни, Уилл почти забывал о ней. Нет, «забывал» — не совсем верное слово, он просто держал её образ на задворках сознания, ставил его фоном, который сливался с окружающей обстановкой. Это как обручальное кольцо, которое ощущаешь на пальце только первые две минуты, а потом привыкаешь к нему и перестаешь обращать внимание. Действительно ли эти отношения так важны для них? Не цепляются ли они друг за друга — как бы это сказать? — по инерции? Алана жаждет спасти его, но боится за себя. Уилл не хочет быть спасенным, хоть ему это и необходимо. Они только дразнят себя, и вместе им даже хуже, чем порознь. Но они не могут отпустить друг друга. Им страшно. Абонент временно недоступен. Уилл убирает телефон в карман джинсов и оборачивается. Дверь в его комнату открыта, она ведет через коридор к гостевой спальне. В ней никого нет, Ганнибал где-то внизу, Уилл слышит бормотание радио, доносящее с кухни. Он уже хочет спуститься вниз и помочь с ужином, но вдруг замечает: что-то манит его, настойчиво подталкивает в спину. Сердце начинает биться мелко и часто, ноги сами ведут Уилла вперед. Он отдается во власть своей интуиции, и она ласково берет его за руку, проводит через коридор, через чужую спальню, прямиком к окну. И тогда Уилл понимает. Из окна видно садовую дорожку и парковку. Перед приездом Аланы Ганнибал сказал, что весь день будет читать в своей комнате, и Уиллу незачем беспокоиться, он может спокойно наслаждаться приятным обществом своей бывшей коллеги. Четыре дня назад Уилл поверил в это и согласился. Три дня назад Алана Блум сидела в своей машине и смотрела сюда, в это окно, сжимая руль непослушными руками. Потом она пропала. Два дня назад Ганнибал приготовил на ужин стейк с кровью — Уилл в жизни не ел ничего вкуснее. Картина рисуется перед глазами так быстро, что сначала Уилл отказывается увидеть её целиком. Он стоит и смотрит в окно, будучи не в состоянии пошевелиться. Его словно оглушили. Он в шаге от того, чтобы впасть в отчаяние — с опрометчивым, волнующим наслаждением, с каким самоубийца прыгает с моста. Мир сжимается, а затем взрывается ослепительной белой вспышкой, рассыпается горячими искрами и пронзительным криком. Три дня назад его единственная спасительница умерла. Абонент недоступен. Злость и сумасшедшая ярость — о да, это было бы естественно. Но Уилл не чувствует ни того, ни другого. Черная дыра в его груди засасывает его в себя, он лишается всего, кроме ясности сознания и четкого плана действий. Уилл ощущает себя роботом, поломанной марионеткой. Он чуть ли не впервые в жизни с такой четкостью понимает, что именно движет убийцами-психопатами. Отсутствие эмоций превращает его мышление в совершенный отлаженный механизм, в котором существует только он сам и его цель, а всё остальное рассыпается кварцевым песком и разносится ветром. Его нет. Он не знает, кто он. Настоящий Уилл Грэм заблудился в темном лесу своих мыслей и рискует не найти дорогу обратно. Если это и безумие, то в нем нет истерики и протеста, зато есть жестокость, желание отомстить. Уилл отходит от окна, возвращается к себе в комнату и достает из ящика пистолет. Он действует на автопилоте, будто наблюдая за собой со стороны. Уилл не мучается сомнениями, не думает о последствиях — сейчас он выше всего этого. Ступени не скрипят, когда он спускается на первый этаж и заходит на кухню. Дальше его рациональная часть отключается окончательно. Он давно мечтал об освобождении, как маленький ребенок, желающий получить игрушечную железную дорогу на Рождество. Он мечтал, что однажды станет сильным настолько, что сможет больше не бояться одиночества. Однажды, думал Уилл, ему будут не нужны ни спасители, ни покровители. Он разорвет все узы, как цепи, стряхнет с себя прошлое, точное морок. Уилл смотрел на Ганнибала Лектера и мысленно молил: дай мне повод, только дай мне повод, пожалуйста. Прошло много времени, прежде чем вселенная вняла его просьбам, да и то не совсем так, как ему это представлялось. Когда он заходит на кухню, Ганнибал стоит к нему спиной. Уилл прицеливается — и стреляет. Часы над плитой разлетаются шестеренками и осколками дешевого пластика. Ганнибал резко оборачивается — он в фартуке, с разделочным ножом в руке, с мокрыми от помидорного сока руками. — Ты убил Алану Блум, — мерно говорит Уилл, подходя ближе и впечатывая дуло Ганнибалу в лоб. — Нет. Ганнибал выглядит спокойным и собранным, как и всегда, словно ничего противоестественного не происходит. Он не испугался, даже не побледнел. Уилла это бесит: внутри него сквозь заслон из шока и холодной ярости начинают пробиваться прочие эмоции — ужас, отчаяние, отвращение. Они скребутся изнутри, как злобные духи, подтачивая остатки самоконтроля. Уилл медленно начинает вспоминать, кто он такой, но это лишь усугубляет боль. У него дрожит рука. Он повторяет: — Ты убил Алану Блум. Ганнибал держит в руке разделочный нож. Он мог бы защитить себя, если бы захотел, мог бы выбить у Уилла пистолет и всадить ему лезвие в живот. И их история закончилась бы в тот же момент, отпустив обоих своих героев: одного на небеса, другого — в вечные скитания. Но Ганнибал решает иначе и медленно откладывает нож в сторону, на разделочную доску. — Послушай, я… Этот тон, это спокойствие, этот человек — они Уилла сводят с ума. Темный лес в его голове шумит, как во время урагана. Ещё немного, и на смену бесчувственной марионетке явится жестокое кровожадное чудовище, у которого хватит решимости нажать на курок. Доктор Лектер должен сдохнуть на этой кухне, прямо сейчас. Как можно быть таким невозмутимым, таким сдержанным, когда Алана… когда Алана… — Заткнись, — шипит Уилл, придвигаясь почти вплотную. — Заткнись, или я… — Что? — буднично интересуется Ганнибал. — Убьешь меня? Сначала Уилл хочет не тратить времени на ответ. Потом он хочет сказать: «Да». Потом он вспоминает залитое солнцем крыльцо дома в Вирджинии, сеансы психоанализа, прощание в пустой филармонии, общие тайны, помогающие оградить Абигейл от гнева Джека. Уилл хранил чужие секреты так преданно, что потом ему было стыдно за себя. Он долго выгораживал Ганнибала, затем позволил ему уйти, затем позволил ему вернуться. Он уже давно не понимает, что творит. Да и понимал ли хоть когда-нибудь? У него дрожит рука. — Думаешь, я не смогу выстрелить? — Думаю, сможешь, — серьезно, но при этом азартно говорит Ганнибал. — Давай, Уилл. Убей меня. Давай же. Позволь себе снова почувствовать, как это приятно — убивать. Дыхания не хватает. Уилл чувствует, как на его лицо наползает тень. — Ты думаешь, тебе станет легче? Возможно. Но, скорее всего, нет, — Ганнибал усмехается. — Тебе не нужны спасительницы, но ты ещё не готов остаться совсем один. Это звучит как издевка, и Уилл с убийственной уверенностью решает: сейчас я нажму на курок. Как в сказке, где в решающий момент к герою приходит спасение, раздается звонок телефона. Он застает их почти вплотную друг к другу: два сумасшедших человека, каждый из которых готов зубами вцепиться в горло своему оппоненту. Телефон заливается от нетерпения. Уилл не двигается с места, продолжая смотреть на Ганнибала. Включается автоответчик: «Здравствуйте, вы позвонили Уиллу Грэму, сейчас я занят, оставьте сообщение». После тихого щелчка срабатывает громкая связь. — Уилл, — динамики телефона искажают и без того дребезжащий, сорванный голос, — это Алана. Он словно падает с высоты. Уилл никогда не думал, что можно испытывать столько чувств сразу: радость, непонимание и боль разрывают его на куски, оставляя практически беспомощным. В итоге им овладевает тревога, которая остается раскачиваться в груди, словно тяжелый маятник. — Послушай, я… Я не отвечала тебе, потому что не могла. Я не могла говорить с тобой, прости, заставляла себя, но… Как же я сейчас рада, что ты не взял трубку, ты бы знал. Наверное, ты жутко волновался, прости меня, пожалуйста, но все равно это ни в какое сравнение не идет… О, господи. Вздох получается рваным, судорожным, и тут до Уилла доходит: Алана, кажется, плачет. Он не помнит, видел ли когда-нибудь её в слезах, и почему-то именно из-за этого впервые за вечер ему становится по-настоящему жутко. — Знаешь, я позвонила, чтобы сказать: никто не узнает. Во всяком случае, не от меня. Но я должна была догадаться раньше. Боже мой, Уилл, я думала, что знаю тебя, но я вообще ничего о тебе не знаю. И никто не знает, вообще никто. Кроме него. Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Если… если ты так захотел, то пусть. Я не понимаю твой выбор, но это не значит, что я не могу отнестись к нему с уважением. Береги себя, я прошу тебя. И больше не перезванивай мне. Короткий гудок — и кухня погружается в тишину. Так тихо, что слышно, как из крана капает вода. Уилл медленно поднимает взгляд. Ганнибал смотрит на него с мрачным пониманием и немного — с насмешкой. На пистолет, который до сих пор упирается ему в лоб, он не обращает внимания. — Ты специально сделал так, чтобы она тебя увидела. — Да. — Ты знал, что она никому не скажет. Знал, что она больше не приедет ко мне. — Да. — Зачем? — шепчет Уилл, не узнавая свой осипший, дрожащий голос. — Я не понимаю. — Тебе не нужны спасительницы, — почти ласково говорит Ганнибал. — У тебя никогда не хватало смелости признать это открыто. Но теперь это уже неважно, дело сделано. Мисс Блум может ненавидеть меня, даже ты можешь ненавидеть меня, но отныне вы оба свободны друг от друга. Он только что разорвал одни отношения, построенные на обоюдной зависимости, тем самым укрепив другие. И как только Уилл понимает это, он чувствует: всё сказанное — правда. Какая же ужасная это правда. Уиллу не нужна помощь, не нужно сочувствие, но скелет в шкафу, который будет стучать зубами по ночам, пугая его до полусмерти, — нужен, необходим, как воздух. Пистолет выскальзывает из ослабшей хватки, падает на пол. Уилл поворачивается и выходит на улицу, прикрывая за собой дверь с аккуратностью, предполагающей, что больше он никогда сюда не вернется. *** С пением птиц неторопливо наступает промокшее насквозь утро. Уилл так и не возвращается домой, и тогда Ганнибал накидывает прорезиненный плащ и отправляется на поиски. Со стороны залива дует холодный, порывистый ветер, в высокой траве остаются следы. Ганнибал находит Уилла почти сразу — чутье безошибочно ведет его. Он проходит несколько километров, окутанный влажными туманными комьями, чтобы обнаружить его спящим среди кустарников. Ганнибал отводит ветви в сторону, и холодный дождь из капель росы осыпается с них на землю. Выходит, Уилл пробыл здесь достаточно долго. Он не просыпается, когда Ганнибал аккуратно поднимает его с ложа из жестких ветвей кустарника. Спящий Уилл полностью лишен воли и находится во власти Ганнибала. Ему не стоит никаких усилий поднять Уилла, и он старается не думать, что когда-нибудь может потерять контроль над ситуацией. Уилл не понимает, пока ещё не понял, какую власть имеет над ним, и для его же блага будет лучше, если он не поймет этого никогда. Уилл не сопротивляется, в руках Ганнибала он похож на мертвого — бледная кожа, расслабленное, усталое лицо, — но он все же дышит. Возможно, ему не хочется просыпаться, и между галлюцинациями и забытьем он находит единственное успокоение. В доме Ганнибал опускает Уилла на диван, стаскивает с него мокрую, перепачканную одежду. Ганнибал остается спокойным, он остается верным своему обещанию — не причинять вреда, — и заворачивает Уилла в плед, напоследок проводя рукой по влажным волосам. По другую сторону яви окружающее пространство заполнено стонами ужаса, и это прикосновение разгоняет призраков, выхватывая из-за облаков лоскуты голубого неба. Ганнибал читает Уилла по лицу, пока тот спит. Ему хочется снова коснуться его, провести кончиками пальцев от век и вискам — в этом нет ничего эротического, хотя жест довольно-таки интимный. Так творец выражает благодарность своему законченному произведению: «Спасибо, что ты у меня было, я вложил в тебя всё, чем владел». Когда Уилл просыпается, в гостиной ярко полыхает камин. Жар расползается по телу, подобно бегущим по фундаменту трещинам. В первые секунды — самые долгие секунды в жизни — после пробуждения Уилл представляет горящим себя: огонь кремации, очищающее полыхание сжигающего ведьм костра. И только потом он понимает, что камин находится в нескольких метрах от него, на нем — шерстяное одеяло. Уилл чувствует душное тепло, в котором обычно рождаются его галлюцинации, но сейчас это — просто комната с горящим камином, закрытые окна и жаркий плед. Ганнибал готовит завтрак, и доносящиеся с кухни запахи становятся различимы. Бежит вода, скворчит масло, скрипит дверца шкафа, где хранятся специи. Уилл пытается встать, но в тот же момент кухонные звуки затихают, и Ганнибал возвращается в гостиную. Поверх его одежды повязан всё тот же фартук, и Уилл с непонятным удовлетворением замечает пятна соуса на нем. — Постарайся поспать, — говорит Ганнибал. Уилл не испытывает ненависти к человеку, подчинившему его, хотя, по идее, должен. Но это он сам позволил себе подчиниться, и злиться приходится на себя. В качестве компромисса Уилл пытается огрызнуться на Ганнибала, но язык заплетается и саднит простуженное горло. Ганнибал оказывается рядом, Уилл колеблется несколько мгновений, будто смертник перед взрывом бомбы, но потом передает себя в его распоряжение. Ганнибал дотрагивается до его лба, задерживая ладонь дольше, чем нужно. Пальцами он проводит по шрамам Уилла. С этими шрамами Уилл ощущает себя еще более жалким: его словно неумело собрали назад по кускам, выставив торчащие швы на всеобщее обозрение. Ему приходится признавать поражение каждый раз, и теперь он чувствует себя загнанным зверем. Он боится позвать на помощь и стать причиной очередной смерти. Прощание на сцене филармонии сделало его соучастником, но Уилл не желает снова становиться убийцей. Он знает: он больше никогда не уйдет, не попытается спастись. Он останется жить здесь, в мире воспоминаний, в мире мертвых. Уилл примет всё, что Ганнибал предложит ему, безропотно будет есть приготовленную им пищу, просто в качестве благодарности за то, что стейк на его тарелке — это не Алана, не Молли, не Джек Кроуфорд. Происходящее в этом доме — вина Уилла. И он должен принять ее. Ценой собственной жизни он должен защитить весь мир от своего единственного друга. И если их дружба продлится достаточно долго, может быть, остальной мир не пострадает. За пределами затерянного в туманном море корабля жизнь окажется прежней, и люди будут умирать от сердечных приступов, автомобильных аварий, передозировок снотворного. Ганнибал не станет причиной их гибели. Может, его удовлетворит сердце Уилла? И Уилл спрашивает: — Как это будет? Расскажи, как именно ты собираешься меня съесть. В ответ Ганнибал смотрит на Уилла так, будто видит сквозь него. Уилл старается побороть слабость. Он сбрасывает на пол плед и остается в одном нижнем белье — его это уже не смущает. Он усаживается на диване и замирает. Ганнибал наблюдает за его движениями и молчит. Почти полностью обнаженный, униженный проходящим сквозь него взглядом и готовый к новому унижению, Уилл сидит перед ним и ждет. Он облегченно вздыхает, когда Ганнибал снимает фартук и откладывает его в сторону — теперь они меньше похожи на мясника и готового к смерти ягненка. Каждое сравнение унижает его всё сильнее. Это Ганнибал заставляет его чувствовать себя таким. В дальнем углу комнаты ночная бабочка исступленно бьется об абажур настольной лампы. Ганнибал медленно, не сводя с Уилла взгляда, опускается перед ним на колени. Уилл в ожидании и трепете — хрупкая плоть, полная крови и полная жизни еще на несколько мгновений. Хрупкая плоть, находящаяся между ударом ножа и последним хрипом, больше напоминающим разочарованный вздох. Уилл сидит неподвижно, и Ганнибал, подаваясь вперед, медленно проводит по его шее указательным пальцем. Пульс под прикосновением бьется, как сумасшедший. — Если тебе повезет, ты не почувствуешь ничего. Просто захлебнешься собственной кровью. Уилл невольно вздрагивает, когда Ганнибал оказывается почти вплотную к нему, на несколько мгновений смыкая руки на его запястьях, пригвождая к дивану. Ганнибал закрывает глаза. Он вдыхает запах Уилла, наслаждаясь, смакуя, и его голова чуть запрокинута, выражение лица кажется умиротворенным. Спустя несколько секунд Уилл находит другое слово — Ганнибал кажется ему красивым. Его прикосновение вновь скользит по коже, проходит по основанию шеи, спускается к ключицам. Уилл переплетается в единое целое с этим моментом — есть в нем что-то от воскрешения, что-то от перехода в далекий непознанный мир. Ногтем указательного пальца Ганнибал проводит над местом, где бьется сердце. — Сердце требует особого внимания. Уилл вдруг понимает: сейчас Ганнибал видит его с перерезанным горлом, захлебнувшимся собственной кровью, мертвым. Он осознает это с трудом, потому что взгляд Ганнибала сейчас — жадный и жаждущий, и Уилл смотрится в него, видя там собственное отражение. Общее безумие захлестывает их, душит, поджигает изнутри. Уиллу кажется, что чужие прикосновения оставляют надрезы. Подушечки пальцев — жесткие и прохладные, как лезвие скальпеля. — Затем я выну печень. Пальцы Ганнибала проходят вверх, пробегают по животу, затем возвращаются к груди. — И, наконец, легкие. Уилл сглатывает. Ему чудится, Ганнибал забирает весь воздух, проникающий в комнату. Уиллу нечем дышать, будто грудная клетка действительно выпотрошена, легких нет, трахея перерезана у самого горла. Он лежит перед Ганнибалом на разделочном столе, а тот бесстрастно удерживает на кончике кухонного ножа чужую жизнь, неумолимо сокращающуюся в размерах. Уилл обречен. Приговор, который когда-нибудь будет приведен в исполнение, отныне обвивает его голову, точно терновый венец. Алана и Джек говорили ему: «Береги себя», но их советов Уилл никогда не слушал. Ночная бабочка так и бьется о горячую лампочку, пока не сгорает — быстро и ярко, как обрывок оберточной бумаги. Ганнибал стоит на коленях, но ясно чувствуется: он здесь главный, он — хозяин. Несколько мгновений между ним и Уиллом ещё висит напряжение, тяжелое и гибельное, обещающее что-то большее. Никто не двигается, не говорит ни слова, тишина закручивает комнату в кокон. На этот раз Уиллу не нужна эмпатия, чтобы понять, о чем думает другой человек — он сам думает о том же самом. И понимает: сейчас на этом необходимо остановиться. Пока не время ломать последние преграды. Нужное время ещё придет. Уилл кладет руки на плечи Ганнибала и легко отстраняет его от себя. Ему необходимо забыть выражение чужого лица, когда Ганнибал пробовал его запах. Тот послушно подается назад, порывисто поднимается и набрасывает на Уилла плед. — Спи, — голос тягучий, низкий, не такой, как обычно. — Скоро будет буря. Ещё только раннее утро, солнце пока не встало — ни на востоке, ни западе, нигде. Ураганный ветер нетерпеливо стучится в оконное стекло, где-то на улице тяжело падают первые капли дождя. Затерянный среди холмов и песчаных дюн дом выглядит, словно тюрьма. На самом деле это лепрозорий — там живут двое прокаженных, навсегда отлученных от дневного света и общества других людей. Ганнибал наклоняется над Уиллом и поправляет плед. Он снова находится на расстоянии, снова спокоен, держит себя в руках, и Уилл пытается подвести итоги эксперимента — нужно запомнить произошедшее буднично, без пробегающих по спине мурашек, без судорожных и неудачных попыток дышать. Нужно привыкнуть и смириться. — Спи, — повторяет Ганнибал и подушечками пальцев осторожно закрывает Уиллу глаза, точно мертвецу. Слышно, как в камине потрескивают поленья, а на кухне на сковородке скворчит масло. Тепло окутывает со всех сторон, Уилл тонет в нем, в своей беспомощности, в странных беспокойных мыслях, которые вот-вот превратятся в цветные образы из царства сновидений. Он уже начинает засыпать, и тогда Ганнибал почти неощутимо касается губами его лба — так целуют покойников. Едва слышно эти губы произносят: — Знаешь, я вполне мог бы ограничиться и сердцем. Вот только мне этого мало. Уилл расслабленно вздыхает и засыпает так быстро, что даже не успевает заметить. Ему ничего не снится.