Просто ещё одна история

      Отец возвращается к повседневным заботам, а я иду посмотреть, как там Макс, и поделиться с ним планами на ближайшее будущее. Оказывается, он уже проснулся. Стоит на крыльце, придерживаясь за подпирающий крышу столбик, и щурится, подставляя солнцу бледное лицо с розовеющим следом от подушки на щеке.       Задерживаюсь, любуясь. Как же я по нему соскучился! За спокойными размеренными вечерами, за произносимыми самым серьёзным тоном шутливыми подколками, за задумчивым, грезящим взглядом, когда он слушает мои бесконечные истории, забыв о чашке безнадёжно остывшего улуна, за запахом кожи и волос. Хочется подойти, сграбастать по-медвежьи, чтобы не смог увернуться, и поцеловать. Так, чтобы дышать нечем стало. Чтобы голова закружилась. Но в мозгу загорается красным стоп-сигналом: "Даже не вздумай!" Теперь мы ещё дальше от чего-то подобного, чем это было даже в самом начале.       Сжимаю зубы до судорог в челюсти и клятвенно обещаю себе, что не дотронусь до Макса до тех пор, пока он сам об этом не попросит. Медленно выдыхаю и подхожу к крыльцу.       Он открывает глаза, смотрит чуть смущённо, словно я поймал его за поеданием конфет.       - Солнце. Не хватало, - мог бы и не объяснять.       - Ты как? - вопрос банальный, но сейчас это первое, что меня интересует. Хотя сам вижу, что уже получше.       - Нормально. Энергетика тут у вас хорошая. Спокойно так. Ни о чём думать не хочется.       И вспоминать - заканчиваю я мысленно.       - Нам нужно поговорить. Давай отойдём куда-нибудь? - продолжает Макс, и у меня неприятно сжимается в груди. Психотерапевт из меня хреновый, не представляю, как себя вести, чтобы помочь моему другу. Только бы хуже не сделать. Артурчик прав - иногда я ещё тем козлом бываю.       Но если он сам этого хочет...       Мы медленно выходим по выложенной старым кирпичом дорожке в небольшой сад - три яблоньки, пара груш, несколько вишен, слив и абрикос. Останавливаемся возле брёвен, сложенных в невысокую поленницу. Рядом - круглая беседка, почти полностью скрытая синим винным виноградом. Можно было бы присесть в ней, но я опасаюсь, как бы нас там не застукали родители - обзор закрывают широкие узорчатые листья. На задворках сознания пролетают картинки времён очень ранней юности, когда на этом же месте я впервые поцеловал соседскую девчонку Алёну - такую же рыжую и веснушчатую, как и сам.       - Ты же понимаешь, что нам не стоит тут надолго задерживаться? - неожиданно начинает Макс. - Как только... Волохов, - он произносит ненавистную фамилию с едва уловимой запинкой, - сообщит отцу, нас вычислят в два счёта. И твои родные могут пострадать. А я не хочу, чтобы подобное было на моей совести. Они этого не заслуживают. Никто не заслуживает.       Не знаю - радоваться ли тому, что Макс не собирается прямо сейчас обсуждать своё состояние, или огорчаться? Он вообще старается вести себя так, словно ничего страшного с ним не произошло. Как бы понять - это сила воли или просто отрицание негативного опыта? А то, что было утром - всего лишь небольшой срыв? Ничего, вот переберёмся на заимку, там времени немерено будет. Разберёмся.       - Мы уже это с отцом обсудили, - сообщаю я. - Он предложил воспользоваться заброшенным домиком в лесу. Километров тридцать отсюда. Там нас вряд ли искать будут. За пару дней соберём всё нужное - и туда махнём.       - Обсудил с отцом? Ты что - всё ему рассказал? - хмурится Макс.       - Не всё. Но он и сам кое о чём догадался.       - Догадался? - ещё больше хмурится, снова начинает прикусывать губу. Если сейчас не перестанет - полетят мои клятвы ко всем чертям. Кто там говорил, что чувство опасности обостряет сексуальный инстинкт? Таки обостряет, ссука!       - Не переживай, не об этом, - и слава богу! - По нам ведь ничего такого и не заметишь, - блядть, прозвучало, как упрёк. И Макс это именно так и воспринимает.       Он старательно прячет взгляд, начинает говорить, медленно подбирая слова:       - Матвей, я понимаю, что у тебя есть потребности... Но я не могу. Не сейчас. Не после всего.       Язык себе, что ли, откусить? Чтобы херня всякая с него не слетала?       - Макс, ты прости меня, мудака! Сам порой не понимаю, чего несу. Совсем не это хотел сказать. У меня сейчас одна потребность - выбраться из всей этой передряги. Вместе с тобой выбраться. И чтобы никто из невиновных не пострадал. Клянусь - больше даже намёка не сделаю! Пока сам не разрешишь, пока не захочешь. Хоть год, хоть сколько!       Слова срываются как-то бессвязно, горячо. И мне самому тоже горячо - от его близости, от растерянного зелёного взгляда, от непонятного сочетания уязвимости и силы в этом немного странноватом парне. "Почему он со мной? - вспыхивает вдруг вопрос. - Зачем я ему нужен - грубый, неотёсанный, со своими дурацкими шуточками, с невежеством, с пристрастием к мультикам, с неумением вовремя сдержаться? Он делает меня лучше, не даёт утонуть в море заурядного зацикленного на самом себе существования. Рядом с ним я чувствую себя как-то полноценней, осмысленней, как пучок энергии, получивший направление. А что даю ему я? Повод для конфликта с отцом? Шанс поплатиться здоровьем, а может и жизнью за наши нетрадиционные отношения? Может, не будь меня в его жизни, у него всё было бы хорошо?"       Видимо, моё смятение проступает на лице, потому что Макс, взглянув на меня, неожиданно кладёт ладонь мне на затылок, тянет к себе и целует, - мимолётно, еле касаясь губ губами, но всё-таки ЦЕЛУЕТ!       Со стороны дома слышится мамин крик:       - Мужчины, обедать!       Мы резко отстраняемся друг от друга. Макс снова немного краснеет:       - Ты родителям не будешь о нас говорить?       Я неловко пожимаю плечами:       - Честно говоря, у нас не принято скрывать друг от друга важное...       - Не говори, пожалуйста! - просит Макс, и я вдруг понимаю, что он ведь ещё совсем мальчишка, который вдруг попал к людям, которые отнеслись к нему если и не как к сыну, то по крайней мере, с вниманием и настоящей заботой, и он просто боится потерять это новое незнакомое ему ощущение семьи и обычной родительской любви. - Пусть они не думают обо мне плохо.       Кто сказал, что мужики не плачут? Идите вы в задницу!       Но я всё же старательно придавливаю поднимающееся во мне сочувствие, - сомневаюсь, что Макса порадует моё проявление жалости к нему.       - Хорошо, не буду! Тем более, что не уверен, как они это воспримут. Мать с отцом у меня, конечно, здоровские, и любят меня, но такое их вряд ли порадует. Ладно, ты иди, а я отца поищу. Скажи матери - уже идём.       Он уходит, я вытаскиваю сигарету, пристраиваюсь на поленнице. Как всё навалилось! Но Макс прав - родителям лучше пока ничего не говорить. Меньше тревог для них.       В затянутой виноградом старенькой беседке слышится сдержанное знакомое покашливание.       - Бать, ты? - лицо обливает жаром, когда понимаю, что отец мог нас слышать. Или даже видеть.       - Да я, я! - он выходит из-под нависающих синеющих гроздей. Подходит, присаживается рядом на брёвна. Закуривает. Я молчу, не решаясь даже рот открыть.       - Друг, значит? - спрашивает отец, пуская ноздрями дым.       - Друг.       Он дёргает головой, снова затягивается.       - Баб тебе, значит, мало?       Что тут скажешь, как объяснишь? Говорю тихо, но твёрдо:       - Да не в этом дело... Родной он. Совсем родной, бать. Как брат. Только ближе.       - Да куда уж ближе... - кривится отец, бычкует сигарету, запихивая окурок назад в пачку. Так и не избавился от этой привычки, оставшейся с времён, когда курево выдавали по талонам.       - Обедать идём, - бурчит он, направляясь к дому.