География боли

      – Это была самая невероятная операция в истории.       Рэтчет звучал возбужденно. Фарме было больно даже просто слышать его голос.       – Самая… потрясающая. Ты чудотворец, Фарма… настоящий чудотворец.       Последнее, что Фарма помнил, это вспышку на внутренних экранах и острую боль во всем корпусе. Сейчас он видел светло-серый потолок. Он был не в Дельтаранском госпитале – там потолочное покрытие отслаивалось повсеместно, а здесь пятен не было. И ни в одном из полевых медблоков с низкими потолками не были так аккуратно скрыты швы.       Только что активированные системы не позволяли сориентироваться ни в пространстве, ни во времени. Но раз он слышит голос Рэтчета, он точно не в плену. Возможно, в аду.       – Праул чуть не бросил тебя там, – Рэтчет склонился над ним. Алая оптика сверкнула совсем близко. – Я бы его убил, если бы он это сделал. Нашел и убил.       Фарма отправил несколько запросов к серво и не получил ответа. Что… что происходит?       – Зато теперь он прислал свои извинения, – ласково улыбнулся Рэтчет.       Прикосновение к лицу Фарма ощутить смог, вот только отдернуть голову побоялся. Побоялся, что отдернуть ее просто… нечем. Ему живо вспомнился Лайт Фьюэл, и паника пронзила искру холодом.       – Извинения запакованы в стазис-наручники и с ограничителем в голове. Когда ты встанешь на ноги, Ньютро весь твой.       Что он несет?.. Ньютро… Ньютро должен был помочь ему эвакуироваться. Праймус, Рэтчет предполагает, что Фарма думает сейчас о мести?!       – Что… что…       – Благодаря тебе Мираж жив. Он выдал Прайму драгоценный секрет Мегатрона. Тот создал нечто необычное, знаешь… кое-кого необычного. Но теперь Гримлок сражается на нашей стороне. И это благодаря тебе, Фарма. Ты спас Дельтаранскую кампанию, – Рэтчет приглушил голос до восторженного полушепота. – И сделал это восхитительно! Мне так жаль, что меня там не было…       – Я не чувствую… ничего не чувствую, – Фарме сейчас не было дела до Миража и… как его там? Гримлока? Он отчаянно подавал команды сервоприводам, но те не собирались их выполнять. – Я…       – Скоро почувствуешь, – пообещал Рэтчет, и от этих слов Фарме стало совсем не по себе. – Я слишком торопился вернуть тебя в онлайн, чтобы ты увидел кое-что…       «Праймус…»       Можно работать рядом с Рэтчетом тысячелетиями, бояться его и восхищаться его операциями… Кричать, когда он сковывает твои руки, заламывает их, заставляет корчиться от принудительной ласки. Знать, что когда ты уйдешь в ребут, он сделает с тобой все, что захочет, но ты даже не узнаешь об этом, когда очнешься.       Стать его пациентом – совсем другое.       Рэтчет выпрямился и начал включать мониторы один за другим. Фарма повернул голову – все, что он мог, это повернуть голову, но уже это значило, что Рэтчет не выдернул его из корпуса – и с опаской следил за ним.       – Прости, но ты… ты же понимаешь, с какой-то стороны я даже должен поблагодарить судьбу за возможность сделать что-то для тебя, – суетливо сказал Рэтчет. – У меня есть подарок.       Если экраны отображали реальное положение дел, то Фарма мог испытать облегчение. Это его тело. Да, с вывороченным крылом, с опаленной и смятой броней, с огромной сквозной дырой в брюшном отсеке, но – есть. А значит, его можно восстановить.       Но слова Рэтчета убивали облегчение на корню. «Я не могу улучшить тебя», – именно это Фарма слышал чаще всего во время своих кошмаров.       А теперь Рэтчет может.       – Не знаю, помнишь ли ты, – Рэтчет продолжал говорить, пока Фарма всматривался в показания, вчитывался, осознавал, что лишился всей топливной системы и функционирует исключительно на внешнем питании. – Это было очень давно. В Родионе, до войны. Я показывал тебе один экземпляр…       Вспороты оба бака, резервный – вырезан, камера смещена, большая часть шлангов просто отсутствует. Рэтчет убрал весь мусор, и только.       – Курьер, – догадался Фарма. Ту, последнюю довоенную встречу он вспоминал слишком часто, чтобы забыть меха с идеальной топливной системой, который… которым… – Рэтчет, ты же…       – Хотя я и слежу за донорами, особенно такими ценными, было непросто его найти… но я отыскал. Мы специально приехали в Дэд Энд. Сайдвайндер был приписан к здешней военной части. Он тоже меня помнил, знаешь…       «Был приписан». «Помнил». Конечно, помнил…       Рэтчет говорил возбужденно и тепло. В голосе сливались беспокойство и восторг. Если бы Фарма не знал его так хорошо, он подумал бы, что это искренняя забота о раненом друге. Но – нет, какая это забота? Рэтчет держал его отключенным долго – как минимум, за это время их успели перебросить из Дельтарана в Дэд Энд. Он искал того курьера, чья топливная система казалась ему совершенной и полностью подходила характеристикам альтмода Фармы. Он даже не приступал к починке, он хотел только, чтобы Фарма, придя в онлайн, первым делом увидел приготовленный им подарок.       – Она готова к пересадке. Я начну, когда ты скажешь, – Рэтчет сказал это таким тоном, что легко читалось: ему не терпелось приступить.       Фарма мгновенно представил себя орущим на платформе, всхлипывающим, ерзающим в луже слитого от ужаса перегоревшего масла. Ох, нет. Казалось бы, после всего, что Рэтчет с ним делал, бесполезно мечтать сохранить лицо, но…       Он выжил, не чтобы возненавидеть свой корпус. Не чтобы окунуться в море боли. Нет, нет, не сейчас!..       Ему удалось активировать несколько кодов, вернувших ему управление плечевым поясом, и попробовал подняться. Рэтчет метнулся к нему в тот же миг:       – Что ты делаешь? Лежи!..       Ладони сильно вжались в плечи, укладывая Фарму обратно. Рэтчет не удержался и чуть примял его пальцами: грубая ласка, которая когда-то – очень давно – приводила Фарму в восторг, а теперь предвещала кошмары.       – Я… я сам, – Фарма встретил переменившийся взгляд Рэтчета.       Ровное сияние алой оптики и замершее выражение недоумения на лице. Вот оно сменяется гневом, на наноклик, а вот – снова удивлением.       – Трансплантация топливной системы? – Рэтчет не отпустил его плечи. – Ты хочешь сам сделать себе пересадку…       – Дело не в том, что я тебе не доверяю, – торопливо зашептал Фарма. – Я просто… я… испытание интересное, правда? И я справлюсь.       Он импровизировал, едва соображая, но, кажется, выбрал нужное направление. Рэтчет казался задумчивым. Фарма пытался украсть у него долгожданный шанс усовершенствования, но упирал не на эмоции, а на то, что Рэтчет всегда ценил в нем. Даже сейчас, когда он безумнее Бичкомбера, он видит в Фарме коллегу. Специалиста, равного себе.       – Хочешь победить и здесь, – медленно растянул губы в улыбке Рэтчет. – Это не сравнится с той операцией, что ты провел в Дельтаране. Здесь ты будешь не первым.       – Я знаю, – Фарма очень старался, чтобы его голос не задрожал. – Но тот врач умер через сто семнадцать тысяч лет из-за одного непрочищенного канала. Его успех не считается.       – Я подготовлю операционную, – Рэтчет резко разжал ладони и отвернулся. – Здесь комфортный медблок для экспериментов, ты оценишь. Если бы мы всегда могли работать в таких условиях, потерь было бы гораздо меньше…       Фарма мучительно осторожно выдохнул: искусственно разогнанная вентиляция плохо поддавалась контролю.       Полностью заменить себе топливную систему… ха. Фарма был рад, что просто не может трястись сейчас от ужаса перед всем, что едва не случилось и что еще может случиться.       Только бы Рэтчет не передумал. Только бы не передумал. Фарма смотрел на бело-зеленую спину с опаской, как будто Рэтчет мог обернуться сейчас и, вопреки озвученной Фармой просьбе, приступить к его лечению.       Сначала он включит нейросеть, и Фарма почувствует чужеродные шланги, воткнутые в основные разъемы. Ощутит боль в обрезанных цепях. А потом…       – Только сначала я подправлю твои крылья, – произнес Рэтчет, – чтобы ты не отвлекался на посторонние повреждения, когда начнешь.       Фарма застонал сквозь денты, спохватился и постарался, чтобы это звучало как согласие.                            Рэтчет не ушел. Конечно, он не мог пропустить такое зрелище. Он смотрел так жадно, будто собирался запомнить, записать каждое движение Фармы.       Стоило больших усилий выбросить его из головы. Забыть о нем, чтобы сосредоточиться на операции. Частично активированная нейросеть подвергалась болезненным вспышкам, но полностью отключить ее Фарма не мог. Он ориентировался по экранам и отражателям. По своим ощущениям. Он должен сразу почувствовать, если что-то пойдет не так. Любой контакт, который он случайно заденет при имплантации, любой разрыв в топливной сетке, который пропустит…       Пока Фарма был подключен к внешней топливной системе, эти болевые импульсы были единственным, что отличало операцию на себе от обычной. В боевых условиях бывало и куда меньше комфорта. А боль с избытком возмещало смутное, но ощутимое удовольствие: он делает это сам.       Он украл себя у Рэтчета, и тот может только смотреть. Он поймал в ловушку бота, который всегда ловил его. Пусть даже так странно.       Когда Фарма отсоединил внешние шланги и заблокировал каналы, запирая закачанный энергон – не слишком много, чтобы не перегружать ослабленную систему, – он получил немало экстренных отчетов от программ саморемонта. Автоматическую реакцию – принудительный переход в оффлайн – пришлось заблокировать. Тогда рука дрогнула первый раз: времени, чтобы подвести и подключить имплантированую систему, оставалось немного.       Он терял энергию. Вторичные функции поддерживали только внешние системы – и пульсация в медицинских портах стала болезненной, когда энергообмен возрос. Этот раздражающий зуд мешал сосредоточиться.       Он повернулся, вглядываясь в отражение собственных вывернутых внутренностей. Он знал, куда подводить шланги сзади, но не мог увидеть. Фарма покосился на результаты сканирования. Красно-желтая сетка в масштабе изображала его новую – идеальную, по мнению Рэтчета – топливную систему. Которую ему предстояло припаять.       К себе.       Фарма разогнал вентиляцию. Надо будет отключить тепловые рецепторы. Это значит, что он не узнает, если что-то пойдет не так. Следить придется за собственными руками – и за показаниями на мониторе. И за внешними сканерами. И…       Рэтчет впервые дал о себе знать. Он подошел – еле слышно, – и Фарма ощутил новый укол. Подключение другого медика к медпанели похоже на настоящее вторжение в личное пространство. В отличие от автоматики, этот другой медик может отдавать команды, может запускать и останавливать процессы…       – Рэтчет!       Фарма собрал всю твердость, чтобы заставить его убраться. Никаких вмешательств! Он не закончил. Он даже не… он не сдается, не собирается сдаваться!       – Я проконтролирую температурный режим.       – Не нужно, – процедил Фарма сквозь денты.       Одно вмешательство сейчас. Другое потом. И никто уже не сможет сказать, как закончится эта операция.       – Не беспокойся. Сегодня я твой ассистент, – Рэтчет даже не улыбнулся, просто уставился на свою медицинскую панель. – Все по твоим правилам, Фарма. Я проконтролирую. Температурный. Режим. То, с чем и дрон бы справился.       Фарма решительно активировал паяльник. Хорошо. У него нет выбора. Наедине с Рэтчетом ни у кого нет выбора.       Но, если что-то случится, он будет сопротивляться.                            Фарма все еще не мог расслабить серво, хотя операция закончилась, когда он запаял последний шов. Каждая ступень осталась в памяти, и он невольно прокручивал их снова и снова. Пальцы сами собой повторяли движения, которые он совершал последние несколько часов. Пересадить шланг. Проверить крепления. Клапаны. Трубки. Тест на герметичность горловины. Подведение мелких топливных каналов к общей сети. Руки будто бы продолжали работу, которая уже завершилась.       Рэтчет отключил сканирование.       – Это было блестяще.       Его голос – в котором смешались восхищение и сожаление, что он принимал в происходившем лишь косвенное участие, – все еще причинял боль.       – Сп-пасибо.       Фарма мечтал остаться в одиночестве. Упасть на платформу и уйти в перезарядку, хотя бы попытаться забыть о собственном… успехе. Успехе, да? Он восполнил потерю и обвел вокруг пальца Рэтчета. Победа, которой можно гордиться.       Рэтчет не отрывал взгляд от кистей Фармы, вздрагивающих на коленях.       – Тебе нужно расслабиться, – сказал он.       – Мне нужно заправиться, – Фарма даже не утруждался чтением логов на внутреннем экране. Он и так знал, что вот-вот отключится прямо здесь.       – Я все сделаю…       Рэтчет зашел за спину. Фарме не хватило сил, чтобы обернуться, но он задрожал, когда почувствовал, как руки ложатся на плечи. Пальцы сжали чувствительные пластины воздухозаборников.       Что он делает?! Он же не собирается…       – Рэтчет, нет! Я не… не сейчас… – он активировал трансформационный механизм в кисти, но не успел поднять появившееся лезвие.       – Отключи оптику и расслабься. Ты же сказал, что доверяешь мне.       Сейчас Фарма его не видел и ему невольно казалось, что Рэтчет звучит… как когда-то давно звучал.       – Да, – соврал Фарма тихо.       Это не было лаской, как он боялся, просто Рэтчет знал, как заставить его расслабиться. Датчики давления пришли от массажа в восторг, а сам Фарма, вымотанный до грани оффлайна, полностью откинулся на Рэтчета. Швы саднили. Он отключил все сенсоры внутри, какие мог, кроме аварийных.       Каким же безумием стала его жизнь. С тех пор как он получил этот знак. Вечность безумия.       А Рэтчет считает все это нормальным. Нормальным!       – Ты великолепен, – шепнул Рэтчет. – Я тебя заправлю. Ты даже не почувствуешь.       Фарму снова прошил страх. Нет, все-таки… все-таки…       – Рэтчет, ты же… прямая заправка не рекомендуется… для только что пересаженных… Только верхний шлюз, чтобы топливо прошло все ступени очистки…       – Я знаю, – отрезал Рэтчет, удерживая его.       Фарма вздрогнул. Еще бы. Глава медицинской службы автоботов не может все это не знать. Но это вовсе не значит, что он будет действовать так, как принято. Руки ненадолго оставили его плечи в покое, а через несколько кликов Рэтчет приподнял ему голову.       – Самая слабая зарядка. Чистый, – он поднес куб к губам, – сокровище по нынешним временам.       Фарма, повинуясь легкому давлению пальцев на горло, открыл рот – и ощутил вкус, а затем – слабое покалывание внутри. Имплантированные топливные трубки, новый насос, ступени фильтров – Рэтчет тщательно промыл и просушил все детали, когда извлек их из Сайдвайндера. Теперь они снова принимали энергон, снова начинали работать, и нужно было следить за возможными ошибками. Активный контроль собственного насоса не так просто поддерживать. Обычно это делают врачи и автоматические системы поддержки, а не сами пациенты. Для любого меха его насос – неотъемлемая часть, которая работает сама. Как искра пульсирует сама. Как сами регистрируют изменение температуры датчики в корпусе.       – Отдыхай.       – Рэтчет…       Всего несколько месяцев назад Рэтчет почти разорвал его на части, насилуя безо всякого интереса к чувствам и желаниям самого Фармы. «Ты – совершенен», – до сих пор отдавалось в процессоре и разливалось ужасом по эмоциональному контуру, заставляя каждый привод в корпусе напрягаться.       А сейчас…       – Отдыхай, – повторил Рэтчет, прижимая его голову к своим коленям.       На мгновение Фарме показалось, что что-то вернулось. Прошлое, давно утраченное. Он даже обрадовался временному просветлению – и рукам, которые, вопреки обыкновению, не приносили мучений.                            Через несколько недель Фарма, прижатый к полу, снова вырывался из болезненной хватки. Рэтчет навалился на него, придавил коленями крылья, возмутительно тяжелый, мучительно упрямый. Пальцы одной руки впились в шлем, опуская голову Фармы так низко, как позволяли шейные кабели, до болезненного натяжения. Шеврон царапал пол. Стеклопластик кокпита трещал, но еще держался, крепления крыльев скрипели.       Фарма выл.       Рэтчет подавал топливо через основной шлюз с таким напором, что вибрировали стенки бака. Машинное топливо смешивалось с авиационным. Он как обычно не спросил согласия, но поначалу хотя бы откачивал немного, заставляя Фарму подаваться назад, насаживаться, и скрести руками по полу. Но потом перестал.       Когда Рэтчет раздвинул кабели и воткнул иглу в открытую шейную магистраль, сенсоры взбунтовались: содержимое шприца встроенные анализаторы посчитали ядом.       Фарма едва контролировал собственные энергетические потоки, но его хватило, чтобы активировать вторичные фильтры. Чем больше этапов очистки пройдет эта дрянь, тем больше шанс, что Фарме не придется снова менять топливную систему.       В двух портах его медицинской панели плотно сидели штекеры, провода которых тянулись к левой руке Рэтчета. Пока он почти не вмешивался, только не давал Фарме изменить давление в баках и запустить принудительный слив через основной шлюз. Получить обратно эту адскую смесь Рэтчет не хотел…       Он заливал его, методично и безжалостно. Критического объема топливо достигло быстро. На отметке выше восьмидесяти процентов Фарма попытался слить часть в резервный бак. Рэтчет заворчал и, наклонившись, вскрыл магнитные крепления на груди слева. Еще несколько подключений к резервной медицинской панели, более глубоких, ломающих файерволы. Кликов пять Фарма боролся с ним не только физически, наконец Рэтчет взломал защиту и заблокировал управление топливной системой.       Клапан остался открытым, и очень быстро резервный бак забился под завязку. Такого ощущения Фарма не испытывал, наверное, с малоприятного, но обязательного тестового прогона при приеме в медицинскую академию.       Ощущение заполненности сводило Фарму с ума. Он будто потяжелел весь, всем корпусом. Каждая попытка дернуться отдавалась внутри. Он пытался сжечь как можно больше топлива, двигатели ревели, но Рэтчет просто… не останавливался.       Наверное, он сам подключился к чему-то, Фарма видеть не мог. Он знал одно: столько может поместиться в шаттл, но не в легкий джет, и уж тем более не в автомобиль.       Напоминало давний случай, его искаженное эхо, по крайней мере. Только в этот раз ради теста Рэтчет не стал подключать Фарму к чужой системе. Он хотел сделать это сам, и это было… личным?       Он вентилировал над самым аудиодатчиком: сбивчиво, шумно и горячо. Да, это было личным. И это было… экспериментом, как и все, что Рэтчет делал.       – Ты псих! – Фарма шарил руками по полу, тщетно надеясь отыскать хоть что-то достаточно длинное, чтобы вышло пробить Рэтчету голову. – Хватит! Хва-а-а…       Отдельная грань ужаса заключалась в том, что на внутреннее давление его системы реагировали так же остро, как внешнее. Боль и опасность разрыва шлангов убивали возбуждение, программа самосохранения не давала забыться, но еще несколько кликов назад, когда все еще не зашло слишком далеко, он и правда истекал смазкой, а мембраны шлюза сжимались вокруг зафиксированной насадки.       Теперь Фарме казалось, что он вот-вот разорвется. Лопнет и превратится в розово-зеленую лужицу энергона.       Давление ощущалось в каждом шланге. Резина всех трубок, даже самых тонких, натянулась, и они пульсировали от постоянно прибывающего топлива. Фарма был сейчас идеальной моделью для изучения топливной системы: он чувствовал каждый ее миллиметр так остро, как никогда раньше. Самым тонким капиллярам, подведенным к резервным системам, никогда не приходилось проходить подобный стресс-тест, и они начали прорываться и брызгать энергоном на разгоряченные схемы.       Фарма торопливо открыл клапан в горле. Система с готовностью согласилась сбросить избыток через верхний топливоприемник. Было плевать, как это выглядит, главное избавиться от лишнего… сбросить…       Пальцы Рэтчета толкнулись в рот, почти выворачивая челюсть. Один, трансформированный в миниатюрную отвертку, пробрался глубоко в горло и сбросил заряд электричества с острого кончика на замки клапана.       – Ннн! – Фарма взревел движком и отчаянно забился, понимая, что хочет сделать Рэтчет.       Ровно то напряжение, которое было нужно, чтобы канал закрылся снова. Фарма успел лишь немного залить пальцы Рэтчета. Тот оставил их внутри. По темно-красной кисти теперь ползли светлые капли.       – Так ведь не интересно, – Фарма едва разбирал слова, зато хорошо слышал, как внутри переливается энергон.       Он пытался сомкнуть челюсти, смять пальцы, потому что орать уже не мог, но Рэтчет только развернул руку поудобнее. Вкус собственного энергона, снабженного ядерной химией и смешанного с топливом Рэтчета, сводил датчики Фармы с ума. Да он и так будто весь состоит из топлива! Весь, каждый миллиметр корпуса, каждый…       Внутри все трещало. Там, где прорвались трубки, энергон жалил раскаленные контакты и платы. Фарма искрил и содрогался.       Рэтчет надавил большим пальцем на фейсплейт чуть ниже оптограни. На тончайшем стыке появилась грязная розоватая капля, поползла по металлу, и Фарма застонал. Он распластался по полу, тщетно пытаясь приподнять корпус, надеясь навинтиться на шланг и протолкнуть его внутрь бака, чтобы выплеснулось хоть немного… В ответ Рэтчет вжался в него всем корпусом, еще сильнее, чем раньше. Коленями – в крылья, до упора, до скрежета. Честплейтом – в турбины.       Давление подскочило. Фарма ушел в перезагрузку, когда надпись «100%» на внутреннем экране замигала с максимальной частотой, но почти тут же его вернуло в онлайн морем ошибок и аварийных сигналов. Подступивший к горлу энергон пульсировал у самой заслонки. Фарма отключился снова, и снова его насильственно выдернуло из ребута.       Рэтчет убрал пальцы из его рта и просто сжал фейсплейт рукой, так сильно, возмутительно сильно, возмутительно… Фарма застонал в испачканную ладонь.       Другой рукой Рэтчет потянулся назад. Исчезло давление на спину, и Фарма проклял себя за разочарованный всхлип. Это…       Вскрытая панель чуть выше бедра.       – Что ты… нет!       На попытку подбросить тазовую секцию вверх переполненный бак отозвался таким спектром реакций, что Фарма в панике заорал. Звук получился глухим.       Рэтчет чуть сполз по сочащемуся энергоном из всех щелей корпусу, запустил руку в образовавшуюся в броне прореху и осторожно раздвинул проводку. Пальцы стиснули переполненный шланг.       Даже крошечное изменение давления тотчас вызывало экстренную перезагрузку. Фарма вылетел мгновенно, едва пальцы слегка погладили ребристое покрытие одной из самых толстых и прочных топливных артерий.       Он с радостью остался бы в забытьи и в этот, и во все предыдущие разы, но, сжигая предохранители и насилуя процессор, аварийная система возвращала его в сознание, призывая разобраться с поступлением топлива, иначе системы и правда не выдержат напряжения.       Чувствовался запах горелой резины и масла. Придется менять все прокладки. Аварийные системы обращались к штуцерам, те пытались провернуться, следуя командам, но Рэтчет все еще был подключен к медпанели. Реакцию автоматики он полностью контролировал, и отчасти это было даже хорошо, потому что иначе Фарму просто залило бы изнутри. Однако от возвращения в онлайн снова и снова это не спасало.       «Я сгорю!» – вокалайзер отказал, панический набор сигналов Фарма с трудом бросил через прямой информационный канал.       – Глупости, – Рэтчет провел ладонью по турбинам, надавливая, заставляя выгнуться. В этом не было ничего приятного, и тени удовольствия. Фарма всхлипнул снова. – Ты выдержишь еще три перезагрузки без проблем для функционирования.       Три! Фарма понимал, хотя прилив такого количества топлива в сжатые сроки скорее свел с ума процессор, чем освежил его: если Рэтчет сказал «три», то меньше он просто не позволит. Три – это вечность! Три – это так мно…       Пальцы сдавили шланг.       – Ааа! – проступивший через решетку вокалайзера энергон превратил крик в хрип и бульканье.       Один.       Онлайн. Фарма изогнулся, собирая последние силы и пытаясь выползти из-под Рэтчета. Он понимал, что скоро конец, но все равно скрежетал корпусом об пол. Сверху на него давил Рэтчет, изнутри – распирало баки. Он дергал бедрами, но не мог сорваться.       Два.       Рука легла на горло, чуть приподнимая Фарме голову. Больше тот не пытался сопротивляться. Его трясло, но… это был третий раз! Рэтчет сказал, три, значит, все кончится, все…       – Ты прекрасен, – низко прокатилось над аудиодатчиком, – я знал, что ты меня не разочаруешь. Ты никогда не разочаровываешь.       «Пожалуйста!»       Даже не просьба о помощи, просто электронный вопль.       – Такая сложная задача: просчитать все нюансы, полностью изолировать топливную систему, вернуть герметичность вслепую. Операция на самом себе – всегда испытание, всегда выше риск ошибки, – как он может говорить, почти не сбиваясь? – Я не сомневался, что ты справишься… но все проверяется только на практике.       Рэтчет, приобняв свою жертву поперек корпуса, ласково погладил обнаженную бедренную магистраль.       – Идеальная работа, Фарма.       От его слов энергон, распиравший Фарму изнутри, дрожал, и эти вибрации будто доходили до самой искры. Рэтчет медленно отключал медицинские кабели, но контроль над собственным корпусом после такой встряски возвращался не сразу. Процессор Фармы боролся с морем ошибок, кулеры надсадно гудели.       Медленно провернулась насадка шланга, прежде чем выскользнуть. Рэтчет сжал горло, давя на топливную магистраль. Одновременно он убрал последнее подключение, снимая блокировку аварийных систем, и отстыковал шланг. Все шлюзы и клапаны открылись одновременно, и вместе с выплескивающимся из них топливом Фарма провалился в глубокую перезагрузку.                            Он пришел в себя и – мгновенно – в ужасе дернулся назад, пытаясь отползти. Рэтчет был рядом – его спокойно горящая оптика была первым, что обработал видеозахват. Фарма даже не сразу понял, что именно Рэтчет делает: все еще не понизившие чувствительность датчики фиксировали сильные круговые движения по корпусу.       Что, снова? Нет!       Но Рэтчет лишь стирал с него энергон. Уничтожал следы интерфейса: внимательно, убирая с бело-лиловых пластин каждую каплю.       – Ты прошел тест, – заметив, что Фарма вернулся в онлайн, сказал Рэтчет и легко подтянул его обратно.        «Тест?!»       Да, для него это был тест. Проверка. Если бы Фарма ошибся в чем-то во время операции, если бы не создал достаточно совершенную систему, не отладил хотя бы один фильтр – он или отравился бы, или что-нибудь действительно бы лопнуло. Его залило бы изнутри, и он бы сгорел.       И тогда стал бы Рэтчет заботиться о функциональности того, кто невероятно его разочаровал? Сначала лишил возможности проделать работу самостоятельно, а потом ошибся?       Сейчас Фарме оставалось только лежать, свесив с платформы руки. Сопротивляться он не мог, топливо было почти на нуле. Он слил все перед финальным ребутом. Запах стоял до сих пор – как и привкус во рту. Фарма мелко дрожал от того, как ветошь шуршит по металлу.       А потом Рэтчет взял его руку. Фарма не решился вырвать ее: он не смог бы сопротивляться сейчас, в любом случае.       Энергон затек в стыки, застыл пленкой на шарнирах, и суставы едва слышно скрипели. Рэтчет принялся бережно протирать его пальцы, и Фарма отключил оптику. Его все еще переполнял ужас. И ненависть. В том числе за то, как… аккуратно и основательно Рэтчет сейчас прочищает каждый сегмент. Абсолютно невозмутимо.       – С такими руками… ты не мог ошибиться.       Фарма торопливо активировал оптосенсоры. Рэтчет наклонился к нему, положил его руку на честплейт и чуть прижал:       – Восхитительно.       Его искренний восторг вызывал ярость. Осознает ли Рэтчет, как Фарма его ненавидит? Видит ли это во взгляде? Есть ли ему дело до этого?       – Ты можешь уйти, когда захочешь, – вдруг сказал Рэтчет и выпрямился. – Энергон в шкафу. Заправься, ты почти пуст.       Фарма содрогнулся от одного упоминания. Он молча проводил бело-зеленую спину Рэтчета взглядом – тот вернулся к верстаку, как ни в чем не бывало, – и перевел взгляд на пол. Лужа уже исчезла, но Фарма как будто видел ее. Он слишком хорошо помнил, как ползал в ней, пытаясь…       Спастись?       Он медленно сел. Серво дрожали. Системы сигнализировали о необходимости подзарядки, но Фарма заставил себя встать на ноги и сделать несколько слабых, неловких шагов в сторону двери. Рэтчет не обернулся – Фарма боялся, что он обернется, что он попробует сделать с ним что-то еще. Но, кажется, Рэтчет получил все, что хотел.       Фарма прошел стресс-тест. Еще раз доказал, что он отличный хирург. Великолепный хирург. Это, кажется, все, что интересовало Рэтчета.       Ноги едва слушались. Фарма вышел, захлопнул за собой дверь и, держась за стену, добрел до своего кабинета. Его мутило при мысли о прямой заправке, но горящий верхний топливопровод в свою очередь намекал, что и традиционный прием энергона будет очень болезненным.       Фарма взглянул в отражатель у платформы.       «Пора уходить», – хрипло сказал он себе.                            О том, что Ферст Эйда переводят, он услышал недавно. Вернее: услышал недавно, а вот наслушаться успел вдоволь. Тот разболтал, наверное, всем, кто только не успел смыться от его назойливого общества. Если Праул думал, что можно дать какое-то задание Ферст Эйду и сохранить это в тайне, он, должно быть, глубоко разочаровался. Впрочем, место нового назначения заместителя Рэтчета пока оставалось неизвестным.       Фарма остановился перед дверью. Он не представлял, как должен выглядеть этот разговор. Должно быть, не очень приятно. Весьма противоречиво, по крайней мере.       За долгие годы совместной службы он свыкся с Ферст Эйдом, с тем, как его грубость вдруг сменяется почти коварной мягкостью. Зам Рэтчета напоминал киберпиявку и корпусом, и повадками. Тонкий, с узкими плечами, он то двигался плавно и мягко, то в считанные мгновения менялся и становился резким, агрессивным, злым. Тактика совпадала идеально: если он и бросался на жертву, то не подавлял ее полностью. Да, сначала отвечал на сопротивление насилием, но потом, постепенно, принуждал к симбиозу… и это работало. С личным составом. С пациентами. Именно так Ферст Эйд присосался к автоботской медицинской службе и подавил ее иммунную систему. А затем пробрался так высоко, как только мог, питаясь ее соками, потому что у него отлично получалось.       И ударился об Рэтчета.       Он был амбициозным, сообразительным и… до крайности неудовлетворенным. Фарма давно работал с ним, и все время Ферст Эйд делал вид, что ему плевать, насколько этот джет хорош со скальпелем. Но Фарма знал, что в представлении Ферст Эйда он был даже… опасно хорошим. А то, что Рэтчет предпочитал держать Фарму поближе, его только еще больше раздражало.       И в то же время Ферст Эйд ни разу не сделал ничего, что пошло бы во вред работе. Он был в высшей степени практичным мехом, и сложно было представить, какой станет медслужба, когда единственный здравомыслящий организатор ее работы исчезнет с передовой.       Все, кого выбирает Праул, куда-то исчезают.       Наконец, решившись, Фарма вошел в его кабинет без стука. Ферст Эйд лениво оторвал взгляд от монитора. Или он смотрел документацию, или читал очередную безумную историю о врекерах. В любом случае, он не шелохнулся, даже ноги со стола не убрал.       – Ты ко мне или к Рэтчету? – спросил он.       – Я… не знаю, – Фарма поджал губы. – Я подаю… я хочу уйти.       – Прости, что?       – Я прошу перевода. Формально это к Рэтчету, фактически – наверное, к тебе. Пока ты еще здесь.       Ферст Эйд прищурился. Грани его широкого визора был настолько подвижными, что легко выдавали эмоции. Зам Рэтчета скинул ноги вниз, задумчиво подался вперед и вдавил пальцы в стол:       – Ты никогда не был бойцом, а, Фарма? Устал от текучки?       Устал от страха. От постоянного ощущения, что тебя вот-вот раздавят. Рэтчет не слушал его, он просто делал, что ему хотелось. Фарма знал, что он безумен настолько же, насколько хорош, но терпеть это дальше не мог.       – Или тебя последний бой так подкосил?       – Я не солдат, – отрезал Фарма.       Ферст Эйд наверняка улыбнулся под маской, это почти чувствовалось. Он чуть склонил голову:       – Мне нужен помощник.       Фарма внутренне напрягся, но ответил:       – Интересно.       – Это мой проект. Ты просто будешь делать, что я говорю. Не совсем твоя специальность, но хирург мне пригодится. Большего сказать не могу.       – Хорошо.       – Мессатин. Станция Дельфи. У Юникрона на рогах.       – Не важно, – Фарма услышал название, первый из многих, значит, Ферст Эйд только что все решил. – Мессатин. Меня устраивает.       Черно-красная киберпиявка удовлетворенно кивнула и постучала пальцем по столу. Фарма положил датапад с прошением о переводе.       – Если бы ты не был такой безвольной тряпкой, Фарма, тебе цены бы не было, – Ферст Эйд снова забросил ноги на стол. – Я оформлю документы…       – Рэтчет их подпишет? – все-таки вырвалось у Фармы.       – Праул их подпишет, – пожал плечами Ферст Эйд. – А Рэтчет пусть хоть огнем плюется. Шлак. Да ему лить на тебя, он весь в своих экспериментах. Совершенствуется в бессмысленном нарезании корпусов, псих ржавый. Почему Оптимус его не сместит, не понимаю… Пусть теперь разгребают это без меня.       Должно быть, на Мессатине это ворчание придется слышать еще чаще. Рэтчет постоянно участвовал в операциях Прайма, и Ферст Эйд с нетерпением ждал, что однажды он сдохнет – и все коды доступа главы медслужбы перейдут к нему.       Может быть, дожидаться счастья подальше от Кибертрона и правда неплохо? Хорошо, что приоритеты расставляет Праул, и что Праул Фарме задолжал. И что назначения правой руки Прайма никто не может отменить.       Но Рэтчету и правда не оказалось до перевода своих помощников никакого дела. Фарма улетел, так и не увидев его. И надеялся никогда больше не увидеть.