Пуля Опровержения: убей, чтобы получить свободу!

...В этот час молчали все. Упорно, непоколебимо, не смея взглянуть друг другу в глаза. Лифт мерно гудел, постепенно спускаясь вниз, но одноклассники так и не решались заговорить, даже просто подбодрить друг друга. Странное дело: вот только недавно Хибики Лейтис, сам бледный, напуганный и смертельно уставший, кое-как пытался успокоить дрожавшую как в лихорадке Мираджейн, хмурая сосредоточенная Эрза прижимала к себе за плечи истерически рыдавшую Миллианну, а Леон, решительно отведя будто окаменевшего Грея в самый дальний и тёмный угол, что-то уверенно втолковывал ему, уже заметно раздражаясь и отрывисто жестикулируя, как ветряная мельница, а теперь... Кому какая разница, что успокоилась только Мираджейн, а видок Ветеринара и Шахматиста по-прежнему оставлял желать лучшего? Перед общей бедой были равны все, даже те, для кого погибшая оставалась лишь так называемой «мимолётной одноклассницей». Да, страх смерти не миновал никого, задев каждого невесомым чёрным крылом, нежным и пушистым, будто птичьим, посеял в дрожащих сердцах крошечное зёрнышко сомнения, и сейчас оно, раздражающее и вредное, назойливо сверлило и без того разгорячённый мозг. В воздухе висела свинцовая тишина. Убийцы... Убийцы... Да они же кругом, эти убийцы! Везде эти искусные маски: печальные, унылые, испуганные, чертовски, чертовски шедевральные. Фаль-ши-вые. Везде одни и те же, а истинной — ни одной. И неужели же в толпе одинаковых трагических масок невозможно отыскать то единственное настоящее лицо? Лицо, на котором нет и тени печали, искажённое злорадной гримасой и жестокой насмешкой над теми, кто сейчас балансирует на краю обрыва. Где же оно, где? Нацу Драгнил точно знал, что кто-то им нагло врёт. И его приводило в бешенство то, что один из них до сих пор честно смотрит всем в глаза, корчит расстроенную жалкую гримаску, смахивает пальцем несуществующие слёзы горечи (а на деле — всё такие же невидимые, прозрачные, злые слёзы торжества), вместе со всеми канючит: «Люси, бедная-бедная Люси!», а сам радостно потирает ладони, бесшумно скрываясь за чужими спинами. Вообще, если быть честными, его сейчас бесило любое проявление сочувствия, будь горюющим даже Мираджейн, которая после объявления Монокумы всё время оставалась печальной и бледной, маленькая Венди, которая была напугана едва ли не больше остальных, или вообще Миллианна, добрейшей души человек, в жизни не сделавший ничего плохого. От вида их лиц Нацу, всегда такому добродушному и весёлому, жутко хотелось выть по-волчьи и биться об стенку этого самого лифта головой, хотя разумом он и сам понимал, что в гибели Хартфилии не могут быть виноваты все сразу. Желание истошно завопить, прямо во всю глотку, до потери голоса, до хрипоты, накинуться с кулаками на каждого, кто осмелится приблизиться к нему, сжирало Нацу изнутри, не оставляя уже ничего, кроме чёрной пустоты. Когда он в последний раз чувствовал подобное? Этого Нацу не помнил, не мог сказать. Наверное, тогда, когда их заперла тут плюшевая игрушка, словно пауков в банке. Именно в ту секунду сердце тревожно подсказало ему, что он никогда больше не увидит ни родной дом, ни свой старенький громоздкий компьютер — «гроб», как сам Нацу иронично обзывал эту нелепую старомодную конструкцию (он давно уже не работал за ним, лишь время от времени стирал пыль с монитора, но, по словам отца, за ним коротала вечера неизвестно куда запропастившаяся маменька, вот Драгнил и не выбросил ещё этот музейный реквизит на помойку), весёлых друзей детства, которых папаша не очень-то и одобрял, свою скромную коллекцию дисков непонятного содержания (брал чисто по обложке, на которой ничего уже нельзя было разобрать, а порнушка это или нудный фильмец о физических процессах — без разницы), да и самого своего «старика», пусть он иногда и бывал просто несносным. Теперь об этом надлежало забыть. Теперь они — убийцы, стадо, и потребности у них животные, мизерные: вкусно есть, много пить, сладко спать и периодически ползать по стенам этой душной коробки из-под конфет, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха, совсем капельку, после чего позорно сорваться и шмякнуться на спину, дрыгая лапками. Они и впрямь были похожи на беспомощных бескрылых жучков, и временами Нацу ненавидел и себя, и их за это. Резкая боль в груди, отказ принять действительность и смириться, отчаяние, а потом... ничего. Пустота, такая же, как и сейчас. Злобная игрушка добилась своего. Теперь же к чувству опустошённости прибавилось одиночество. Нет, Нацу никогда не был один. К нему, заводиле и душе компании, тянулись люди. С ним всегда были друзья и «старик», и Драгнилу этого было достаточно. Потом появилась Люси с её чудесными золотистыми волосами, искрящимися глазами и задорной улыбкой. Его друг. Его лучший друг в этой мышиной норушке. Пока она была жива, они дурачились вместе, шутили, пусть и плоско иногда, рассказывали друг другу секреты, о которых другим необязательно было знать. Люси никогда бы не воткнула ему нож в спину, не предала бы, а он бы её здесь не оставил. С ней было легко и спокойно, и порою Нацу даже забывал, где они вообще находятся. А может, и не забывал, а так, понарошку. Представлял, что тут не существует условия «или она, или ты», а есть только «и ты, и она», что они в самой обычной частной школе и будут общаться вечно. Возможно, так казалось и Люси. Даже как-то странно было, что к нему, не такому уж и знакомому человеку, она привязана явно больше, чем к той же Флёр, которую знает не месяц и не два. Но всё это было неважно, а важно было то, что они чувствовали себя нужными друг другу, и мысль о возможной смерти отодвигалась надолго и подальше. А теперь Люси была мертва. Убита. Вероломно, исподтишка (по крайней мере, убитому горем Нацу так и казалось). Ушёл из жизни его друг, и теперь он окончательно понял, что одиночество существует. Конечно, был ещё Грей, с которым Драгнилу жутко нравилось устраивать дружеские дебоши и перебранки, но тот вёл себя странно, обвинял в смерти девушки только себя, и легковерный Нацу смирился с этим. А что ещё ему оставалось, как не поверить в очевидное? Он был не из тех, кто проверяет чистосердечное признание, а по Грею нельзя было сказать, что он врёт. И паника его, и виноватое лицо — всё было настоящим. Вот только подробностей и целей своего злодеяния Фуллбастер так и не раскрыл, но Нацу это почему-то не насторожило: жажда найти и наказать преступника оказалась намного сильнее доверия товарищу. Драгнилу было противно даже смотреть на его потерянное лицо и трясущиеся руки, и лишь благодаря Леону, постоянно ошивающемуся неподалёку, он ещё не разорвал Грея в клочья, хотя хотел. А ещё была Эрза. Неприступная и непоколебимая, как скала, но Нацу безмерно уважал её за это. И даже проникся симпатией — наверное, один из немногих. Сама Эрза водилась только с Миллианной, а прочие к ней были совершенно равнодушны (кроме, конечно, Мираджейн да ещё одиночки Жерара, с которым девушка всё чаще перебрасывалась парочкой слов, даже не скупых). Скарлетт, как ни странно, не поддавалась панике и изо всех сил вытаскивала из неё остальных. От неё всегда веяло каким-то холодным спокойствием, уверенностью в том, что всё будет хорошо, и Нацу успокаивался, видя её немного натянутую временами, но бодрую улыбку и умные, серьёзные, немного печальные глаза. Сейчас тоже очень хотелось подойти к ней, но у Миллианны, кажется, снова началась истерика, и благоразумнее было не мешать. Пока что. Тяжело вздохнув, Нацу отошёл подальше и по старой привычке засунул руку в карман в надежде нашарить мармеладных дракош, коих «старик» на вокзале сунул ему в мешочке, но нашёл далеко не... Чёрт, как он мог забыть?! Нацу сглотнул застрявшую в горле липкую слюну и, чуть дыша от напряжения, вытащил двумя пальцами крошечную записную книжечку в чёрной обложке. Руки его дрожали. «— Вот, держи, — Люси наконец-то перестаёт шариться у себя по карманам и торжественно вкладывает книжечку в руки Нацу. От аккуратной прохладной обложки даже приятно ладоням, и парень небрежно подкидывает незатейливую вещицу кверху, ловит, но раскрывать не спешит — невежливо. — Это вообще-то что? — усмехается он. — Личный дневничок-сопливчик о первой детской любви в малышовом садике? Мне-то зачем? Обойдусь. На мгновение взгляд Люси тускнеет, а руки начинают дрожать, и девушка, стараясь это скрыть от вездесущих глаз друга, суёт их в карманы юбки. — Вообще-то это не сопливый дневник! — громко возмущается Хартфилия и тычет в Нацу пальцем. — То есть... да, дневник, конечно, но вовсе не то, о чём ты подумал! И никакой первой любви у меня тоже не было! Особенно в детском садике! Зачем писать о том, чего не было? — Да я... это... так, неудачно пошутил, — Нацу пожимает плечами, но виноватым себя не чувствует: как всегда, ему кажется, что Люси злится лишь понарошку, а потом снова начнёт улыбаться и веселиться. — А всё-таки, зачем мне это? Люси отвечает не сразу. Она присаживается рядом на кровать, вытянув ноги, задумчиво разглаживает складки на юбке, осторожно снимает с потёртого ремешка прилипшую соринку, и Нацу вдруг вспоминает, что давно уже не видел улыбки Абсолютной Кутюрье. — На память, Нацу, на память, — едва слышно бубнит Люси, и её позеленевшие сухие губы беспомощно дрожат. — Просто я боюсь, что меня не станет и эта вещь канет в Лету. А здесь всё самое важное, понимаешь? Записи, пометки, вклейки... Я, конечно, могла бы и Эрзе это поручить, и Мире, и Милли, и Венди, но мне кажется, что ты справишься лучше них. Отнеси эту книжку моим папе, маме и сестрёнке. Выберись отсюда. И скажи, — девушка нервно сглатывает, — скажи им, что я их очень, очень сильно люблю. Кто-то внимательно смотрит на них в щёлку, но ни Нацу, ни Люси этого не замечают. Через два дня Хартфилия погибла». Вдали кто-то оглушительно чихал и сопел, Руфус фыркал, заявляя, что в лифте воняет кровью (ужас, невыносимо!), но для Нацу эти звуки были лишь фоном, вроде кулинарной телепередачи на местном канале, которую включал иногда «старик», чтобы не так скучно было рубить капусту для салата. Ведь это же был сигнал! Ещё два дня назад Люси вела себя странно, а он что? Шутил лишь, утешал, но не понимал, что этим её не спасёшь. Сообщи он тогда обо всём Эрзе, Хартфилия до сих пор была бы жива. А что он получил взамен? Опустошённую душу, мёртвого друга, воспоминания и маленькую книжонку, одиноко покоящуюся сейчас на его ладони? Нацу скрипнул зубами. Дурак, дурак! Какой же он всё-таки дурак! Недальновидный, бестолковый, пустоголовый, легкомысленный, болтливый кретин! Обещал спасти человека, а сам? Где эта пресловутая помощь, где спасение? Почему он не может хоть раз защитить тех, кто ему дорог? — Эй-эй, Драгнил! Ты меня слышишь? Приём-приём! Кажется, голос Абсолютного Наследника. Обернувшись, Нацу обвёл пространство мутным взглядом, но увидел рядом лишь Мираджейн: бледную-бледную, ни единой кровинки в лице, печальную и смертельно уставшую. Сам Хибики маячил у неё за спиной, теребя воротник своей изысканной рубашки. Нацу хмуро уставился на них: вообще-то Лейтис и Штраусс редко общаются, так чего они... Хотя это Мираджейн с ним не общалась, он её только успокаивал, а вот Хибики, как ему самому казалось, был дружен с каждой красивой девушкой здесь, вот и неудивительно. Положим, Лейтиса Нацу как раз меньше всего хотел видеть, а вот против милой Абсолютной Официантки никогда ничего не имел. — А, это ты, Мира... — устало произнёс он, напрочь игнорируя умытую, дружелюбно улыбающуюся физиономию Хибики, по которой ему почему-то страшно хотелось проехаться кулаком. — Ты что-то хотела? — Приём-приём, Нацу-у-у! — повторил Хибики и для пущей убедительности помахал перед носом Абсолютного Хакера рукой. — Земля вызывает Нацу! — Не с тобой разговариваю, — процедил Драгнил. — А ты должен со всеми разговаривать, иначе совсем загнёшься! — уверенно заключил Хибики. — Что я и делаю, ага. Разговариваю с тобой. — Хибики, ну... — покачала головой Мираджейн. — Мне не нужно, убирайся. — Не хочу смотреть, как ты стоишь один и куксишься, — приставал Хибики, явно не замечая, как с каждой секундой Нацу начинает вскипать. — Мы же тоже переживаем! Ты из-за Люси так убиваешься? Просто мне беловолосая снежная дева Мира поведала прекрасную лиричную историю вашей крепкой дружбы, ну я и вдохновился. Просто ужас как! Поверь мне как любимцу девочек, Нацу, оно того не стоит, — Хибики широко улыбнулся. — Ни одна из них того не стоит, будь это просто подружка, любимая девушка, родственница, любовница или жена. Хотя Хартфилия была красивая, тут уж не спорю. Златоволосая принцесса, которых так любят изображать художники на своих полотнах. Я б запал, в отличие от тебя. Знаешь, меня приглашали на вручение ей премии как лучшей кутюрье страны. Видел по телевизору, какие у неё ноги? А дойки её видел? Жаль, что уме... Закончить тираду помешал удар. Охнув, Хибики отшатнулся, схватившись за начавший заплывать глаз, а Нацу, покраснев от гнева, схватил его за галстук и потянул к себе, да так, что аж ткань затрещала. — Прекратите немедленно! — вдруг рассердилась всегда спокойная и мечтательная Мираджейн. — На вас все смотрят! И правда, смотрели. Бора удивлённо косился в их сторону, подняв брови, Баккус оторвался от своей тыквы ради зрелища, Шерия беззастенчиво покрутила пальцем у виска, а Грей почему-то сел на пол, но явно не из-за потасовки. Однако Нацу и не думал прекращать. — Слушай, ты, пижон! — рявкнул он, и несчастный Лейтис зажмурился: он ничего плохого не хотел, но разбушевавшегося Драгнила, видимо, было не угомонить. — Ты не знал Люси так, как я! Ты не имеешь права так о ней вспоминать! Она была замечательным человеком, добрым, душевным, лучшим из всех, что я видел! Это я и буду вспоминать! А не её ноги и, как ты это называешь, дойки! — Нацу поморщился: от упоминания этого пошловатого вульгарного словца даже песок заскрипел на зубах, противно было и произносить подобное. — Груди и ноги ты будешь вон в клубе с Борой обсуждать, ваша как раз специальность. А я не хочу. И говорить мерзости о мёртвом человеке вам тоже не позволю. — Заткнитесь уже, два придурка, — вдруг усмехнулся угрюмо молчавший до этого Жерар. — Нашли время. Потом обсудите, если живы останемся. Почему-то именно негромкий голос Фернандеса подействовал на Нацу отрезвляюще. Его будто окатили из шланга ледяной водой, и он, обмякнув, отпустил готового хлопнуться в обморок Хибики и попятился в сторону, прижав ладонь к пылающему лбу. Стыдно. Боже, как стыдно! Набросился на человека, который, возможно, и не хотел ни обидеть его, ни оскорбить память Люси. Чёрт возьми, почему он такой идиот... — Нацу, у тебя температура поднялась, кажется. Не горячись так. Мираджейн подошла незаметно, шурша неизменным ярко-красным платьем, тоненькая и опрятная, похожая на ёлочную игрушку. Она и ходила так всегда, будто парила в воздухе, не касаясь ногами пола. — С чего взяла? — пробормотал Нацу. — Я что, так фигово выгляжу? Вместо ответа Мираджейн быстро протянула руку и слегка дотронулась прохладными приятными пальцами до его лба. Нацу успел даже разглядеть как следует её руки: аккуратные, нежные, с проступающими голубоватыми венами на тонких запястьях и точёными розоватыми ноготками. На левой слабо покачивался широкий золотой браслет с дешёвым квадратным камушком из красного стекла. Золото — богатство, роскошь, и тут такая нелепая, абсолютно не подходящая этому украшению красная безделушка... Нацу поразил такой странный контраст, как и сам облик Штраусс: только сейчас он заметил, какая она всё-таки худенькая и хрупкая. Мираджейн порою даже тяжёлую книгу не могла поднять сразу, из-за чего то Эрзе, то Хибики приходилось ей помогать, и почему-то именно теперь Нацу стало её от души жаль. — Ты выглядишь ужасно, — подтвердила девушка. — Если бы не нынешнее положение вещей, я бы немедленно отвела тебя в лазарет и дала жаропонижающее. Но здесь нет лазарета. Да и не простит Монокума, если ты пропустишь суд. — Это скорее я не прощу себя, — процедил Нацу, прислоняясь затылком к стене. — За то, что не смог спасти Люси. Никогда. Никогда себя не прощу. Мираджейн должна была его понять, он в этом не сомневался ни единой секунды. Штраусс вообще была на редкость чутким и понимающим человеком, а к Люси относилась с только ей присущей добротой и нежностью. И, видимо, не ошибся: девушка глубокомысленно кивнула и грустно улыбнулась, глядя куда-то вдаль. Нацу и рад был бы вот так стоять и молчать, но тихий мелодичный голосок Мираджейн зазвенел снова. — Я всегда буду помнить нашу Люси хорошим и добрым человеком, умеющим дружить и быть собой, точно так же, какой и ты будешь её помнить. Только знаешь, Нацу... неправ ты, что так обидел Хибики. Он же не собирался никого оскорблять. — Сам знаю, — отрешённо произнёс Нацу, потирая лоб. — Тоже не ожидал, что сорвусь так просто. — Вот и извинишься потом перед ним, — улыбнулась Штраусс, и Нацу даже стало немного легче. — Хорошо? Нельзя нам ссориться, что бы между нами ни произошло. — Будь по-твоему. Мираджейн просияла, и в её глазах даже появился блеск. Нацу собирался отойти, но девушка легонько тронула его за локоть и просяще протянула ладонь. — Ч...что? — не понял Нацу. — Тебе что-то дать? — Эрза сейчас занята с Милли и попросила меня посмотреть книжку, что у тебя была в руках. Она меня к тебе и отправила, как только увидела. Можно взглянуть? Ведь это же Люси тебе её дала? Книжка? На миг Нацу охватила тревога, и он прижал книжечку к груди, как мать любимого младенца. Это же просто книжка, кипа листков, записочки о прошлом, так какого чёрта Скарлетт возжелала её забрать? Что ей вообще нужно? Нет, книжечку он не отдаст даже Эрзе, даже Мираджейн, пусть хоть треснут обе! — Н-нет, нельзя, — надо же, проблеял как овца, опять стыдно будет. — Раз Люси поручила её мне, значит, моя она теперь. Не отдам. Он исподлобья взглянул на Мираджейн, но не увидел в её глазах никакого нетерпения или недовольства, никакого раздражения от столь грубого отказа. Напротив, она продолжала молча ждать. — Любая вещь может верно послужить делу, — сказала она. — Так Эрза обосновала свою просьбу. — Не понял. Она думает, что... — Именно так. Эрза предположила, что Люси могла вписать туда что-то касаемо своих опасений и подозрений или даже личностей тех, кого особенно боялась. Забирать дневник у тебя Эрза не посчитала нужным, последнее желание Люси ведь тоже нужно уважать. Нацу подумал и осторожно протянул книжку Мираджейн, а та принялась аккуратно перелистывать клетчатые странички за уголки. — Ты уже читал? Нацу помотал головой. Да и когда? В общей суете он совсем позабыл о дневнике. — А зря. Люси хорошие вещи здесь пишет. Добрые такие. Ты знал, что она писала чудесные стихи? — Не-а. — Ну вот возьмёшь и почитаешь, — Мираджейн вернула книжку Нацу, и к её щекам снова прилила кровь. — Многого ты о ней не знал, оказывается. А может, и сама она не говорила... Кстати, наши с Эрзой худшие опасения всё-таки подтвердились: ничего важного Люси не сообщает. Абсолютно ничего такого, что могло бы помочь делу. Где-то вдали закусились Грей и Руфус, Бора хохотал как ненормальный, но Нацу даже не взглянул в их сторону. — Мира... — А? — Как ты думаешь, кто убил Люси? Глаза Штраусс широко распахнулись, а руки сами собой потянулись к груди — так бывало, если Мираджейн что-то крайне удивляло. — Ты серьёзно думаешь, что её убили? А я — что она сама наложила на себя руки, — Мираджейн покачала головой и потрогала пальцем пышный розовый бант на груди. — Странно, конечно, что в комнате Грея, а не у себя, но, может, он её и довёл до суицида, вот и убивается теперь... Наверное, так. Но если это убийство, то у меня есть ещё один подозреваемый, о котором я пока никому не говорила. Потому что если скажу, то всем нам будет невыносимо больно... — Да это просто чёрт возьми что! — возмущался Руфус. — Ты мне хочешь расквасить морду? — надрывал глотку Грей, угрожающе подступаясь к Руфусу. — Ну так бей! Бей уже, давай! Нацу слишком хотелось спросить, о ком думает Мираджейн, но бередить всю эту грязь заново ему тоже не казалось правильным. Поэтому он лишь набрал побольше воздуха в лёгкие и на одном дыхании выпалил: — «Ещё один подозреваемый» — это уж не Грей ли? «Чёрт, глупый вопрос, она же ясно дала понять, что скорее поверит в суицид, чем в то, что во всём виноват Грей! Вот ляпнул так ляпнул...» — Нет, не Грей, — Мираджейн словно не обратила внимание на нелепость вопроса (или же была слишком вежливой, чтобы это заметить?). — Не верю я в это. Грей, конечно, странный бывает и взбалмошный, но он никогда не пошёл бы на такое. Тем более Грей не убил бы девушку. И я до последнего буду верить в его невиновность. Кстати, о Грее. Поняв наконец, что Руфус толкового противника из себя не представляет, он в последний раз сплюнул на пол и пошёл обратно, туда, где стоял. Драка закончилась, так и не начавшись. — Представления не будет, — глубокомысленно произнёс Бора, внимательно следя, как крошечный таракан на противоположной стене пытается забраться в самую глубокую трещину. — А жаль. Было бы интересно понаблюдать, как ряженый удалец Руфус улепётывает от разъярённого быка Грея. Всё же лучше, чем психи и сопли Драгнила. Венди, сидевшая рядом на корточках, перестала водить пальцем по полу и подняла голову. — Неправильно так говорить, господин Бора, — решительно заявила она. — Люси была ему дорога, они даже вместе сбежать хотели. Неужели вы не понимаете, каково это — горевать из-за потери близкого человека? Эгоистично вы сейчас говорите, цинично! — А я-то думал, ты уже давно поняла, что я тебе не мать Тереза и не плакальщица на могилах. Венди поднялась, бережно одёргивая платьице, и со вздохом прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Видно было, что она не спала всю ночь: опухшие полусонные глаза и синяки под ними слишком красноречиво говорили об этом. — Задницу отряхни, — посоветовал Бора, шаря и похлопывая по карманам. Где же сигареты, неужели забыл в комнате? Хотя нет, вот же они, в недрах самых, ещё полная пачка. Слишком хотелось сейчас покурить, вот только место неподходящее: и так парилка нереальная, а его с этим дымом точно начнут проклинать. Однако расслабиться было важнее, и Бора, сунув в рот сигарету, защёлкал зажигалкой. — Мы сейчас все задохнёмся, господин Бора, — бесцветным голосом произнесла Венди. — Вас будут ругать. Особенно Шерия. Она и так не выносит курящих, а к вам относится ещё хуже, чем к курящим. Раньше она от вас без ума была, а теперь, наверное, меня к вам ревнует. Кабина постепенно наполнялась дымом. — Может, перестанешь уже? Дышать нечем, — процедил Жерар, но Бора лишь отмахнулся. — Заткнись, мусор, я так расслабляюсь. Когда Грох хочет расслабиться, он пьянствует. Иди отбери у него тыкву, и тогда поговорим. — Шерия очень хорошая на самом деле! — снова заговорила Венди и тихонько закашлялась в кулак: дым щекотал горло. — Просто капризная и ревнует иногда, но это из-за того, что подруг у неё никогда не было. Ей и дружить-то особо некогда было, всё в разъездах и разъездах... Говорит, что только папа и мама её любили, а так детства вообще никакого... Я, наверное, Шерию очень обижаю, когда к вам ухожу, вот и хочу исправить это после суда. — А если не будет никакого «после суда»? — Бора вытащил изо рта сигарету и потряс ею в воздухе, стряхивая пепел прямо на пол, себе под ноги. — Если не выйдем никогда отсюда? Подумала об этом? Он выжидающе замолчал, ожидая, что девочка снова примется реветь и канючить, как всегда, но, к его удивлению, этого не произошло: Марвел лишь пристально, с лёгким испугом заглянула ему в глаза, рот её приоткрылся, но хныкать она не стала. «Надо же, а малявка не такая уж и плакса, — подумал он. — Умеет не распускать сопли по любому поводу». — То есть как это — не будет? — Венди побледнела. — Мы не выиграем этот суд? Мы... умрём, да? И я, и вы, и Шерия, и все-все-все? Так сразу? — Не знаю, — отрезал Бора (слишком неохота было отвечать на многочисленные глупые вопросы надоедливой девчонки). — Я не Господь Бог и не Санта-Клаус. Но все мы когда-нибудь умрём, это точно. — А я не хочу умирать! — губы Венди задрожали. — Ни сейчас, ни потом, ни вообще когда-нибудь! Я хочу домой, к маме! Вдруг Монокума нас обманул, и она на самом деле жива и ждёт меня? Хочу жить вечно, как фея! Такого не будет, да, господин Бора? «Конечно, не будет, малолетняя ты идиотка. Если кто-то и тебя захочет прижучить, ты из мёртвых точно не восстанешь, сколько ни устраивай вокруг тебя танцы с бубном. Как же ты бесишь...» — Все домой хотят, малышка, — дотлевающий окурок упал на пол и был тут же раздавлен носком туфли. — Ну да, конечно... Дома мама и папа, чаёк с мёдом, чайничек, пледик, кроватка... забавно и чудесно. У тебя осталась мать... наверное. Драгнил мечтает увидеть отца — единственного своего родного человека, Бастия — мать, которую безумно любит, Бленди — родителей и сестру, Лейтис — свою невесту, которую когда-то жестоко обидел и унизил. Все хотят вернуться, малышка: кто-то — чтобы в очередной раз обнять близких и убедиться, что с ними всё хорошо, а кто-то — чтобы исправить собственные ошибки. Не удивляйся тому, что я так осведомлён: я же Абсолютный Телеведущий, а вы — таланты, надежда этого мира, по долгу работы был обязан знать. Вот только не понимаю я этого рвения: Монокума же чётко сказал, что теперь мы совсем одни и каждый сам за себя. Вернее, намекнул через видео, но разница-то какая? Кто-то хочет, чтобы мы слушались. Не Монокума — то всего лишь глупая игрушка на батарейках, а её хозяин. Организатор всего этого сумасшедшего дома. — Вы правда думаете, что за этим кто-то стоит? — Верно. Не по взмаху волшебной палочки же он двигается и говорит. Придётся потолковать об этом после суда с кем-нибудь поумнее, посообразительнее и посговорчивее. Кажется, Венди ничего не поняла и не извлекла из его слов, но Боре на миг почудилось, что он увидел в её глазах... жалость? Да-да, именно так: острую жалость, горечь, немое сострадание. Бедной наивной девочке было его жаль, и он это знал. Его-то никто не ждал за пределами этой тюрьмы, а её — всего лишь одинокая квочка-мать, зато безгранично любящая и заботливая, с большим и нежным сердцем. Малявка без конца твердила, что они с ним друзья и её мама отнесётся к нему по-доброму, но сейчас ему это было не нужно. Совершенно не нужно. Спуск закончился так же неожиданно, как и начался. Слегка задрожав, лифт резко остановился, и его железные, покрытые в нескольких местах ржавчиной двери с оглушительным грохотом разъехались в разные стороны. Из-за внезапно поднявшейся пыли никто ничего толком и не рассмотрел, а потом... — Чёрт! — выругался Леон, выступив вперёд. — Что за дерьмо?! Это шутка, наверное? Самое время покрутить пальцем у виска за такое смешное удивление, но всем было явно не до смеха: пленники испуганно жались друг к другу, как овцы, разглядывая открывшийся перед ними вид. А посмотреть было на что: громадное просторное помещение с высоким чёрным потолком, пол, выложенный в шахматном порядке красно-синей плиткой, изображения морд Монокумы на красных стенах, сделанные будто в насмешку, а в довершение всего — пятнадцать аккуратных деревянных трибунок, расставленных в центре зала точно по кругу. Флёр вошла последней, и дверь за ней захлопнулась, задвинулся засов. Хибики нервно дёрнулся, словно его собирались ударить камнем в спину, Грей медленно обернулся, втянув голову в плечи как можно глубже, а Шерия сдавленно пискнула. — О, это чтобы вы не вздумали улизнуть, — радостно сообщил Монокума. Он уже восседал прямо в большом деревянном кресле с мягкой красной подушкой, сильно напоминающем трон, и Нацу брезгливо поморщился: мало того, что они не сразу его заметили, так ещё и выглядит всё это нелепо, по-клоунски. — А то есть у вас такие психически нестабильные личности, вдруг сорвутся и кинутся вон? Ай-яй-яй, неприлично покидать судью прямо во время судебного процесса! Присутствовать должны все без исключения, иначе на кого оставить мозговую работу? Кому думать? — Я не хочу! Не хочу расследовать! Мне страшно, отпустите меня, отпустите! — разревелась Шерия. — Шерия, успокойся, пожалуйста, — мрачно пробормотал Леон, встав за спиной Абсолютной Танцовщицы как страж. — Ежу понятно, что никого он отсюда не выпустит. Сейчас — уж точно. — Да и вообще, — закивал Руфус, до этого не соглашавшийся с кем-то так легко. — Упу-пу, ну почему «вообще»? — медведь прикрыл мордашку лапками. — Я честен. Справедливый, рассудительный, умный и беспристрастный медведь, зорко и грозно стоящий на страже закона. Только и всего. А вы уже пускаете в ход воду из глаз. Фу, как это подло и отвратительно! На ваши нервы отрицательно действует алкоголь. Скажите, много ли вы пили для храбрости перед встречей со мной? — Просто заткнись уже, — устало изрёк Жерар. — А-а? — Монокума склонил плюшевую голову на другой бок. — Да я просто предположил, бесталанный жучок. В конце концов, ваше дело, прислушиваться или нет, хотя игнорировать мой ослепительный медвежий ум — это просто верх абсурда. Ну так что, начинаем? Нацу отнюдь не разделял такого бешеного азарта Монокумы. Устроившись за своей трибункой между Эрзой и Флёр, он не отрывал взгляда от пустующей трибунки Люси, торчавшей между местами Грея и Боры. Вместо живого человека там виднелся деревянный щиток с чёрно-белой фотографией Хартфилии, перечёркнутый двумя жирными розовыми линиями. Девушка приветливо улыбалась ему с щитка, будто призывая поскорее разгадать тайну своей смерти: «У вас всё получится, Нацу, не сомневайся! Только побыстрее!». — Пока ты рядом, Люси, у нас всё получится, ты права, — прошептал Нацу. — Мы найдём предателя, который это сделал, и я даже не буду смотреть на его казнь, просто собственными руками придушу его. Я не позволю ему убить всех нас и выбраться отсюда живым и невредимым. Краем глаза он заметил, как сбоку от Эрзы за ним пристально наблюдает Леон. Нацу отвернулся, стараясь унять вскипающую злость и дрожь в коленях: Леон — друг детства Грея (он как-то рассказывал за ужином), они росли вместе у одной женщины, а значит, он начнёт его выгораживать. Выгораживать убийцу! — Нацу, Грей не убийца... — прошептал Леон одними губами. — Я не меньше тебя хочу разобраться в этом дурдоме, поверь. У меня нет доказательств, но я ему верю. И ты... тоже верь. Мираджейн тоже верила, что Грей ни при чём. А он не будет верить. Не окажется в дураках. — Итак, поболтали, покосились, поныли, теперь начинаем наше занимательнейшее Классное Собрание! — торжественно провозгласил Монокума со своего импровизированного трона. — Истинный Классный Суд, на котором вам предстоит вычислить хитрого убийцу Люси Хартфилии, Абсолютной Кутюрье! Надеюсь и читаю медвежью молитву, что будет жарко, упу-пу... Напоминаю условия игры: в конце суда каждый голосует за того, кого считает виновным, и если выбранный действительно убийца, то я и казню его соответствующе, а вы продолжите жить и играть по моим правилам, только уже без Люси Хартфилии и убийцы, отправленного вами в мои лапы. Нет — виновного отпущу с почётом как совершившего Абсолютное Отчаянное Убийство, а на месте, где должен был оказаться он, окажетесь вы. Все тринадцать. Для вас игра будет закончена. — Выбирать убийцу, значит... — задумалась Эрза. — Эй, Монокума... а в случае суицида? Что тогда прикажешь делать? «Ещё одна, — раздражённо подумал Нацу. — А я-то считал, что она умнее...» — В случае суицида? — переспросил директор. — Упу-п... интересный вопрос. Забавно, что кто-то вообще додумался его задать. Значит, у кого-то вместо мозгов всё же опилки, а не мокрая вата, упу-пу... Суицид — тоже своего рода убийство, верно? Только не кого-то другого, а себя. Выходит, в этом скучнейшем случае вы будете голосовать за самоубийцу. Голосовать за мёртвого — не иронично ли, упу-пу? То ещё удовольствие. Казни, конечно, не будет, но суд никто не отменяет. Ах да, да-да-да, забегая вперёд изо всех медвежьих сил... Убийца может быть только один. Никаких двоих, троих и больше! Как и жертв — одна или две. Я же гроссмейстер высокоинтеллектуальной убийственной игры, а не мясник на свиноферме. Зачем массовый геноцид? Геноцид будет потом, когда вы оступитесь. — Ладно, мы тебя поняли, — кивнула Эрза, игнорируя радостный смех Монокумы. — Времени у нас мало, поэтому давайте начнём. Итак, дело номер один — дело Люси Хартфилии, которая, собственно говоря, и является жертвой. Прежде всего необходимо ещё раз пересмотреть имеющиеся у нас улики, хорошенько всё взвесить и решить, было ли это самоубийство или же в смерти Люси прямо замешан посторонний человек. Какое-то время остальные молчали, смущённые таким напором, пока Венди не заговорила, робко взглянув на Скарлетт: — Честно говоря, до сих пор не верится, что среди нас есть убийца. И допускать мысль о том, что Люси добровольно ушла из жизни, не выдержав всего этого кошмара, тоже очень не хочется. Это же неуважение к её светлой памяти, о таком даже думать — грех... Наша Люси была и оставалась милой, весёлой девушкой, до конца верящей в надежду! Поэтому, если бы у меня не было выбора, я бы без колебаний проголосовала за Монокуму. Наверняка же он всё это и подстроил, а теперь хочет убрать нас поодиночке! — тоненький голосок девочки задрожал, и она, поджав губы, ткнула пальцем в сторону плюшевого директора. — Вот! Настоящий злодей перед нами, а мы все смеем подозревать друг друга! Бора многозначительно фыркнул, а Монокума запищал со своего кресла: — Нет, нет, нет и ещё раз нет! Подозревать собственного директора в злодеянии — это же низко! Если я буду убивать и потрошить сам, то какая же это «школа взаимных убийств»? Какое же это отчаяние? Я здесь лишь в качестве зрителя, который лишь судит вас и хочет весело провести время, а вы думаете такие пакости... Так-то варианта отдать свой голос за бесценное сокровище вроде меня и моей шкурки даже не предусматривается в голосовании, ибо я априори чист, пушист и невинен, будто ангел, но... Я расстроен и оскорблён. — Будем надеяться, что Монокума нас не дурит, — вздохнула Мираджейн, барабаня пальцами по трибунке. — Лично я считаю, что Люси всё-таки сама наложила на себя руки, учитывая её поведение в последнее время, а на выбор такого необычного места, как комната Грея, у неё были свои причины. Что думаете? — Да ничего я уже не думаю, — отмахнулся Хибики. — Но твоя правда, н...наверное. — А я так не думаю! — Нацу яростно стукнул кулаком по трибунке. — Черта с два Люси бы подумала о таком! Мы мечтали сбежать вместе ещё до начала этого дурдома! Люси мне обещала, а она всегда держит слово! — Иногда страх за своё будущее сильно меняет человека, Нацу, — снисходительно отметил Леон. — Возможно, и твоя Люси не стала исключением. Нацу отвернулся и обиженно засопел, однако успел заметить, что Грей перестал безучастно стоять столбом, свесив руки плетьми, и с надеждой посматривает на остальных. — Хочешь сказать, что Хартфилия даже в данных условиях не помышляла бы о таком? — поинтересовался Баккус. — Именно это и хочу сказать! — Нацу начал брызгать слюной, и Флёр благоразумно подвинулась. — Честно говоря, у неё бы не хватило смелости даже начать, я хорошо её знаю! — Ошибаешься! — вдруг рассердился Бора. — Есть свидетели, которые вполне могут подтвердить, что суицидальные мысли у Хартфилии ещё как возникали. Нацу ошарашенно уставился на него. — И кто же? — Да много кто, Драгнил, дураком-то не будь, — Бора поправил плащ. — Например, я сам видел порезы на её руках. Любому понятно, что она резала себе вены. И было это, кстати, уже после мотива. Рехнулась девчонка. Кроме того, это видели Венди, Мираджейн, Эрза и Хибики. Верно я говорю? — Да, всё верно, — Мираджейн грустно кивнула. — А ещё у Люси был нож. Большущий такой, она из кухни его взяла — сама призналась. Уж не знаю, для убийства ли или суицида он ей понадобился, но Боре едва удалось отобрать его у неё, а Хибики его унёс от греха подальше. — Так-то, Драгнил, — улыбнулся Бора. — Советую не верить всему, что видишь. Нацу не мог поверить своим глазам: Люси хотела умереть и ничего ему не сказала? Он беспомощно обвёл взглядом Хибики и Венди, надеясь, что они всё опровергнут, но те лишь робко кивали и переглядывались, начиная припоминать, что да, такое имело место быть. Одна только Эрза задумчиво молчала. — Тогда всё встаёт на свои места! — звонко и весело выкрикнула Миллианна, поднимая руку. — Люси сама же и повесилась на этом шнуре! Даже не понимаю, почему мы вообще допустили мысль об убийстве... Всё ясно и так! Давайте быстрее голосовать и по комнатам! Эрза, ты «за»? Эрза угрюмо молчала, уставившись в пол: она усиленно соображала. — У-у-у, Эр-чан... — расстроилась Миллианна. — Если честно, то и мне уже надоела эта бессмысленная болтовня ни о чём, — улыбнулся Хибики. — А прекрасная снежная дева Мираджейн уже зевает. Действительно, давайте голосовать! — И я тоже «за», — надула щёки Шерия. — Скучно и предельно ясно. Люси, наверное, и путать-то нас не собиралась. Нацу испуганно дёрнулся вперёд: Миллианна, Хибики и Шерия так легко поверили в эту нелепую версию с суицидом? Даже Венди, Леон и Мираджейн — и те согласились, что виновницей следует признать саму Люси. Лишь Эрза, Грей, Баккус, Флёр, Жерар, Руфус и сам Нацу, видимо, скептически отнеслись к этой версии, даже Бора, сам же и выдвинувший её, голосовать не спешил. Монокума терпеливо ждал. — Только мы точную картину не выяснили, вот в чём вопрос, — засомневалась Венди, нервно сжимая кулаки перед собой. — А вдруг мы чего-то недопоняли или упустили? Давайте ещё раз подумаем, ну пожалуйста! — А чего тут думать? — лениво отозвался Хибики, почёсывая у себя за ухом. — Могу даже озвучить, если кому интересно. Проще говоря, незадолго до своего суицида блондинка кидалась на всех с ножом как ненормальная, а так как раньше всех рядом с ней появились девчонки, то естественно, что она хотела зарезать кого-то из них. Доказательство тому — кухонный нож, который она по её же собственному признанию унесла из общего набора. Всего там шесть ножей в подставке, а отсутствовал, как и на момент её смерти, только один, тот самый. Я сам же забирал его у неё, но вернуть на кухню позабыл. Люси не успела никого покалечить, а так как она у нас была впечатлительная и мягкая, то после лещей Эрзы и утешений прекрасной снежной девы Мираджейн её загрызла совесть. Поняв, что она мало того что никогда не покинет Академию, но ещё и прослывёт среди своих одноклассников истеричкой и потенциально опасным элементом, к которому уже нет доверия, она и решилась на такой отчаянный шаг. Особенно ей было страшно за отношения с Нацу: они были друзьями, и ей хотелось, чтобы он запомнил её дружелюбной, весёлой, обаятельной — такой, какой увидел её при первой встрече. Люси написала предсмертную записку, в которой сообщала точное время своей смерти, оставила её на столе и, найдя в комнате лишь шнур от какого-то бытового прибора, на нём и повесилась. А перед этим заперла дверь изнутри, чтобы ей не смогли помешать. Вроде как всё. А комната Фуллбастера — просто досадное совпадение, не более того. Стоит поблагодарить нашу солнечную золотоволосую принцессу за то, что лишила жизни только себя, а не прервала чужую. «Да что несёт этот ублюдок?! — думал Нацу, яростно сверкая глазами и чувствуя, как у него стучат зубы и покалывает подушечки пальцев. — Это же бред! Улики не бывают лишними, и совпадений тоже не бывает! Нелепо! Всё было совсем не так! Почему другие молчат? Они что, согласны?» Он в растерянности огляделся кругом, но наткнулся лишь на безмятежно улыбающееся узкое лицо Флёр. Видимо, ей уже нечего было терять. Прочие молчали, Руфус, сняв шляпу, скептически щурился, Эрза продолжала размышлять, и только... — Ты неправ! — спасение подоспело вовремя и с той стороны, откуда Драгнил её и не ждал: голос подал молчаливый одиночка Жерар. Хибики удивлённо замигал. — Да почему неправ-то? Моя версия недостаточно хороша? — Да ты даже адекватных доказательств не нашёл! — горячо возразил Нацу и нетерпеливо стукнул кулаком по трибунке. Эрза поморщилась, но промолчала. — А ты привёл доказательства того, что Хартфилию всё-таки убили? — фыркнул Лейтис. — М? Не на уровне «Люси хотела жить, она мне обещала, она не могла!», а цельные и неоспоримые. Нет их? Вот то-то же! Запертой изнутри двери, записки и психического состояния Люси более чем достаточно. — Записку мог оставить кто-то другой, — спокойно ответил Жерар. — Запертая изнутри дверь могла оказаться муляжом. — Дверь совершенно точно была заперта изнутри, — задумчиво покачал головой Леон. — Баккус и Руфус сами её выламывали и могут это подтвердить. Знаешь, в чём дело? Двери в комнатах запираются или снаружи на ключ, или изнутри на засов. Я проверял это сам. И проверил, что если дверь закрыта с одной стороны, то её нельзя закрыть ещё и с другой. Глупо и ясно, но это так. — А не мог ли кто-нибудь воспользоваться ключом Грея? — спросила Шерия. — Или достать где-то дубликат? Например, у Монокумы. — Нет-нет-нет! — залепетал Монокума. — Категорически невозможно! Два ключа — слишком жирно для таких пустоголовых свиней вроде вас! Потеряете — пеняйте на себя! — Даже сам Монокума подтверждает, что второй ключ нигде не достать, — развёл руками Леон. — Да я и сам в принципе догадывался, что так и есть. И да, я точно знаю, что Грей никому не давал свой ключ. — А с чего ты взял, что дверь была заперта именно изнутри? — подал голос Руфус, и Нацу даже передёрнуло от его мерзкого снисходительного тона. — Зачем же ты спрашиваешь, если сам видел, что изнутри? — усмехнулся Леон. — Я возвращался в комнату после объявления об обнаружении трупа. И нашёл на полу кое-что интересное. Абсолютный Диджей порылся в кармане и показал всем свою находку — оторванный откуда-то засов.

Список улик обновлён. Найден засов, явно оторванный откуда-то.

— Ой... — пискнула Миллианна, хлопая ресницами. — Именно, — Леон снова опустил руку в карман. — Я просил Миру проверить все комнаты и бытовые помещения, и нам удалось выяснить, что засов именно от взломанной двери комнаты Грея. Если бы она была заперта на ключ, то есть снаружи, то засов не был бы выбит и не отскочил бы. И на нём, и на его прежнем месте есть следы того, что Баккус и Руфус постарались на славу. Дверь могла запереть только сама Люси, ибо в комнате находилась она одна. Убийце спрятаться было негде, если только в ванной. Но и она была заперта, только уже снаружи. Убийца ни за что бы не покинул тогда своё укрытие, а ведь все здесь, как видите. Выходит, что Люси действительно совершила самоубийство, да ещё и настолько очевидное. Венди и Мираджейн робко закивали, остальные заговорили как-то все разом, и Жерар устало опёрся вспотевшими ладонями на трибунку. Его трясло от страха, волнения, раздражения, а главное — от нежелания быть казнённым из-за легковнушаемых простофиль, которые радостно предпочли плыть по течению, чем хоть немного задуматься: а не слишком ли близко к поверхности лежит то, что так усердно выдвигают Хибики и Леон? «Думай, Жерар, думай! Включай мозги, ну же, давай! Раз уж никто не поможет, так ты думай сам! Ведь ты же не хочешь умирать, хоть и не видишь для себя в этой жизни никаких перспектив! Думай! Версия Хибики выглядит неестественно, ты не верил в неё с самого начала! Где-то в ней есть логические дыры, противоречия, просто пробелы — да всё что угодно! Внимательно вслушивайся в то, что говорят ребята: может, в их словах ты углядишь зацепку». Жерар с огромным трудом разлепил веки и покрутил головой по сторонам, цепляясь взглядом по каждому, кого видел. Все действительно говорили много, долго, иногда не по делу, часто перебивали друг друга, и во всей этой каше ещё предстояло разобраться. — Жаль Люси... — тяжело вздыхала Мираджейн. — После слов Жерара я и сама засомневалась, что она так поступила с собой... так жестоко. А теперь... Получается, всё верно? То, что мы увидели — правда? — Не вижу смысла глубоко копать, — насмешливо улыбалась Шерия, скрестив руки на груди. — Это дело слишком глупое, скучное и до безобразия простое. Люси повесилась — и точка. — Хей, тогда голосуем! — вновь выкрикнула Миллианна. — Нажимаем на кнопочку, выслушиваем Монокуму и идём по комнатам! — Златовласка всегда была дурой, — зазвенела Флёр. — Оставить записку с чётким указанием времени и кучей ванильных нюней вполне в её характере, но всё-таки мне кажется, что вы что-то упускаете. — А чего такого? — немедленно вскинулся Хибики. — Она воспользовалась шнуром, так как больше ничего подходящего в комнате нет. Только бельевая верёвка из прачечной, но она всего одна. На ней сушились вещи Руфуса, и пропажа сразу была бы замечена. Когда Люси писала записку, времени наверняка было немного меньше, чем десять часов вечера. Поэтому именно в этот час зафиксировано время её смерти: в 22:00 её сердце остановилось. Что ещё я должен повторить? Почему я вообще должен вам что-то повторять, как попугай?! В чьих-то словах сквозило противоречие. Шерия? Флёр? Хибики? Мираджейн? Жерар прокручивал все реплики в голове снова и снова, тщетно пытаясь уловить ту самую подсказку. И вдруг... «Ненавижу эти часы! — злится Грей, дёргая пуговицу на рубашке. — Кто может мне их починить? У всех комнаты как комнаты и вещи как вещи, а у меня одного всё грязное, обшарпанное и поломанное. И живи теперь с этим». Починить часы тогда так и не получилось. Это был второй день их пребывания в «Пике Надежды»... «Ох, уже поздно... — голос Люси звучит в коридоре не так уж и тихо: скорее сокрушённо и с ноткой грусти. — Знаешь, Эрза, а я спать пойду, наверное, иначе утром меня и тридцать грузовиков не поднимут. Приятных тебе снов!» Поздно? А он и не заметил... Жерар смотрит на настенные часы: они показывают ровно... Вот оно! «В 22:00 её сердце остановилось». — Опровергаю! — выкрикнул Жерар, не сдерживая уже улыбки. Первая пуля опровержения была успешно выпущена. Он победил. На лице Хибики отразилась злость. — Да что опять не так-то?! — Твоё доказательство в корне неверно, — процедил Жерар. — Потому что в 22:00 Хартфилия была ещё жива. По залу прокатился гул, который затем сменился гробовой тишиной. Нацу побелел как полотно, а глаза Руфуса широко распахнулись от удивления. — Ч...что?! — Хибики, кажется, начал заикаться. — Эй, ты что вообще несёшь? — возмутилась Шерия, тыча перед собой пальцем. — Эти твои шутки — полностью из дерьма! Она тебе что, зомби? — Грей Фуллбастер, — Жерар честно попытался взять себя в руки, — скажи мне, ты чинил свои часы? — Нет, они безнадёжны, — глухо проговорил Грей. — Безбожно отстают. Мы с Леоном сверяли показания на его часах и на моих, и они разительно отличаются, причём явно не в мою пользу. А зачем тебе? Это что, как-то поможет делу? — Я так и думал, — слегка улыбнулся Жерар. — И на сколько же они у тебя отстают? — На два часа. Нацу зажал рот ладонью и застыл на месте. Сказанное Жераром не хотело укладываться в голове. И, видимо, не только у него: Грей, уже успевший успокоиться и решить, что виноват, оказывается, не он, теперь вновь начал нервничать и мучительно раздумывал. Наверное, жалел, что подтвердил мысль Жерара. — Тогда всё встаёт на свои места, — Абсолютный Счастливчик небрежно щёлкнул пальцами. — Ещё не было десяти вечера, но я уже был у себя. Сначала ко мне приходил Хибики и звал с собой на поиски Боры и Венди, но я отказался, ибо доверять Лейтису хоть и можно, но далеко не всегда. Он убрался восвояси, а потом я услышал голос Люси, собиравшейся идти спать, даже приоткрывал дверь и видел, как она удалялась вглубь коридора со свечой в руке. Люси уточняла, что уже слишком поздно, и я взглянул на настенные часы в своей комнате: они показывали ровно десять. Твоё утверждение я разбил на кусочки, Хибики Лейтис. Люси не совершала самоубийства. — Не может быть... — прохрипел Хибики, краснея и цепляясь пальцами за трибунку. — Ведь я же был уверен на сто процентов, что не допустил ни одной ошибки! Я всё предусмотрел! Дело казалось таким лёгким! — Как видишь, ничего подобного, — наконец подала голос Эрза, на мгновение оторвавшись от своих раздумий. — Я тоже кое-что вспомнила. Когда Жерар услышал голос Люси, она говорила именно со мной. Поэтому я могу подтвердить его слова. — Я... тоже могу, — заговорила Шерия, опустив голову. — Люси заходила ко мне за таблетками против головной боли, но у меня не нашлось ничего подобного. Люси хотела остаться и поискать ещё, но всё-таки взглянула на часы у себя на руке и заторопилась, сказав, что через пять минут будет десять вечера, а позже она никогда не укладывается спать. Если бы я её задержала, то ничего бы не было! — губы девочки мелко задрожали, и она принялась утирать слёзы кулаком. — Какая же я всё-таки дура и растяпа! — Выходит, что Люси всё-таки была убита, а подвешена уже после, — пожал плечами Жерар. — И, судя по показаниям Грея, настоящее время смерти Люси — полночь. — Не согласен! — вдруг выкрикнул со своего места Леон, и Жерар молча повернулся в его сторону: Бастия явно был настроен решительно, и с ним беседовать будет сложнее. — Ты даже Хибики сумел убедить, но на деле твоя версия — такой же бред, как и то, что он доказывал до этого. Зал словно закружился, обеспокоенные лица ребят потускнели и сузились, но Леон и Жерар видели лишь друг друга, приготовясь к спору. — Оу, как ты заговорил... — усмехнулся Фернандес. — А не так ли давно ты горой стоял за его точку зрения? — Несёшь бред ещё сильнее, чем он, — фыркнул Леон. — Люси покончила с собой сама, и никто ей не помогал, как ты пытаешься это доказать. — Я уже выяснил, что никакого суицида тут не было и в помине. Люси погибла не в 22:00, а в полночь. В 22:00 по крайней мере трое если не видели её, то слышали уж точно. Получается, записку писала не Хартфилия, а убийца, чтобы пусть и неумело, но заставить всех нас думать, что Люси повесилась сама. Повёл по ложному следу. — А запертая изнутри комната? — не унимался Леон. — Как ты собираешься это объяснить? Согласись, убийце совершенно негде было спрятаться, а потом по-тихому уйти! Доказательства с временем тоже притянуты за уши! Люси просто ошиблась с показаниями часов! — Ты же слышал, что я сказал? Люси сама озвучивала время. В разговоре с Эрзой она ориентировалась исключительно по своим наручным часам: Эрза не носит подобные штуки, а в коридоре нет вообще никаких часов. По словам Шерии, Люси тоже первым делом взглянула именно на свои часы. Если бы она пришла в комнату Грея спустя два часа и увидела те же показания, что и прежде, то точно бы сильно засомневалась в правильности его часов и указала бы в записке правильное время, то есть полночь. К тому же несложно сделать вывод, что Хартфилия вообще ориентируется только по своим часам. Леон попытался возразить, но тут голос внезапно подал Баккус. — Потолки в комнатах довольно высокие. Так? Так. Чтобы докинуть шнур, Хартфилии необходимо было на что-нибудь подняться, а затем оттолкнуться ногами и повиснуть в воздухе. Вот только что-то никакого поваленного стула или чего-то подобного я не заметил. Делаем выводы. Леон едва не задохнулся: а ведь действительно, он сам же видел, как внимательно Баккус разглядывал пол прямо под тем местом, где качался труп! Как же они сразу не догадались... Пол под трупом был совершенно пустой! И убрать стул мог лишь сам убийца: Абсолютная Кутюрье на тот момент уже была мертва, случайный человек бы точно перепугался насмерть и побежал звать на помощь, ему было бы не до передвиганий (к тому стоило учесть запертую изнутри дверь, не дававшую проникнуть в комнату, и объявление Монокумы, прозвучавшее только после того, как мёртвую обнаружили трое человек), а вот убийца... Но зачем? — Что ж ты раньше-то молчал? — вскинулся Нацу. — Только суд зря затянули и время потратили! — Забыл, — уклончиво ответил Баккус, но Флёр, удивлённо приподнявшую брови, этот ответ, по всей видимости, не удовлетворил. — А когда вспомнил, то захотел проверить, с какого раза вы самостоятельно до этого додумаетесь. Вы не додумались, и мне пришлось рассказать всё самому, чтобы вместе с вами не лишиться головы. — Шутник, твою мать... — Нацу сплюнул. — Ещё раз увижу такие выкрутасы — и... — Нацу, не время ссориться, — осекла его Эрза. — Особенно с человеком, без которого мы бы вряд ли вспомнили о такой важной улике. Зато теперь ясно без лишних слов: суицид придуман лишь для отвода глаз, запутывания дела, ловушка, а настоящий убийца по-прежнему среди нас. И мы не должны останавливаться ни перед чем, чтобы его отыскать. Суд продолжался. Первая часть загадки была благополучно решена. Предстояло самое сложное: с помощью имеющихся улик вычислить того, кто решился первым начать игру во взаимные убийства. Суд продолжался. Осталась вторая часть загадки. А ещё — посмотреть в глаза тому, кто подумал в первую очередь о себе и подтолкнул остальных к самому краю пропасти. Слишком сложно, но не страшно. Ведь для того, чтобы выжить, нет ничего невозможного.