Реставрация или Новый финал старой сказки

- Париж – столица Франции, моды, парфюмерии, родина многих знаменитых писателей, художников и поэтов. Помнишь знаменитые революции и перевороты? Здесь, друг мой, еще относительно недавно происходили события, за которыми следила вся Европа – правление Наполеона, его ссылка, возвращение и 100 дней, после которых последовало сражение при Ватерлоо. История и литература этого потрясающего города крайне увлекательны, но тебе, я вижу, это не очень интересно, - с едва уловимой долей осуждения в голосе заметила светловолосая девушка, неспешным шагом идя под руку с брюнетом, на лице которого читалось выражение глубокой тоски. – Я умолкаю, тем более, что мы уже почти пришли. Необходимости говорить это не было - величественное здание Оперы поразило воображение двух только что прибывших гостей, которые, однако, со свойственной англичанам невозмутимостью прошли вперед, оставляя все вздохи и восхищения где-то глубоко внутри. После нескольких шагов пара с удивлением оглянулась по сторонам – у людей, не привыкших бывать здесь, в первый раз кружится голова от того великолепия, которым отличалось в то время большинство французских зданий. Главный зал в это время был похож на пчелиный улей из-за проходившей репетиции, поэтому неудивительно, что на вошедших не сразу обратили внимание, хотя они его более чем заслуживали. С первого взгляда, брошенного человеком, обладающим долей проницательности, можно было определить, что двое этих молодых людей – брат и сестра примерно одного возраста, хотя единственное, что объединяло их, - это почти нездоровая бледность и ярко-голубой цвет глаз. В остальном же они были полной противоположностью не только во внешности, но и в характере. Артура отличали относительно короткие шоколадные волосы и губы, казалось, навсегда замеревшие в улыбке. Характер юноши был истинно в стиле английского воспитания – спокойствие, педантичность и сдержанность в свои двадцать лет приятно удивляли родителей и раздражали Адриану. Его сестра была блондинкой с длинными платиновыми волосами и тонкими губами, выражающими скорее насмешку, чем настоящую улыбку. Глаза Артура излучали любовь, взгляд же Адрианы, направленный на большинство людей, обладал силой, заставляющей их повиноваться то ли из уважения, то ли из необъяснимого страха. Очень приятно будет представиться и, возможно, вас расстроить, ибо блондинка – это я. Итак, пока проходила репетиция, мы с Артуром терпеливо ждали, пока к нам подойдут два предыдущих директора – господа Дебьен и Полиньи. Мне было до дрожи интересно, почему они решили добровольно расстаться с такой должностью и в чем причина такой загадочной радости, которая была вызвана нашим приездом? Впрочем, мне не было особого дела до их мотивов; больше всего интересовали дела театра, которые брат по-родственному полностью передал мне, сразу разделив обязанности. Он никогда не был ни творческим, ни добрым человеком. - Я надеюсь, мы сможем найти общий язык с директорами, - удивительно, он что, икать начал? В противном случае не могу предположить, каким шестым чувством он вечно угадывает, что я думаю именно о нем. Точнее о том, как сильно меня раздражают эти ни к чему не относящиеся общие фразы. Буквально через несколько минут спустились двое мужчин довольно представительного вида; поприветствовав нас сдержанно-радостной улыбкой, которая в Париже встречается почти на каждом лице человека, так или иначе имеющего представление о правилах «высшего света», они переглянулись, выразив тем самым немое удивление. - Друзья! – начал прощальную речь один из директоров, обращая внимание всей актерской труппы. – Я рад сообщить вам, что все слухи о нашей отставке правда. Позвольте представить вам новых хозяев – мсье и мадемуазель Моор, которые отныне несут ответственность за нашу прекрасную Оперу! После непродолжительных аплодисментов, пристальных взглядов, направленных на меня и оценивающих, адресованных Артуру, мы со скрытым удовольствием последовали за Дебьеном и Полиньи в менее оживленную часть здания, где располагался их кабинет. - Вам лучше присесть, - мы с братом недоуменно переглянулись, поскольку начало было не слишком обнадеживающим. - Не нравится мне это вступление... Вы же не собираетесь рассказывать нам про Призрака Оперы? – в моем голосе сквозил страх пополам с завуалированным сарказмом. – Право слово, это смешно. Я довольно наслушалась сказок, когда наблюдала за репетицией – одни догадки Сорелли заставили меня несколько раз удариться головой о стену. Мысленно. Простите, конечно, быть может, танцуют они и неплохо... но вот мозг направлен только на то, чтобы выполнять одни лишь балетные па. Артур довольно хмыкнул: он никогда не утруждал себя речью, если я находилась рядом. А жаль. Именно благодаря этой черте крайней всегда оказывалась именно Адриана. Двое бывших директоров замерли – казалось, они не могли поверить в только что услышанные слова. - Ну что ж, - воспользовавшись их молчанием, я прошествовала из одного конца кабинета в другой, - вы передали нам все бумаги? - Что? Ах, да, - пришел в себя господин Дебьен, - вот, поставьте здесь свои подписи... Я быстро вывела «М», состоящую из четырех перекрещенных сабель, и протянула листы Артуру, подпись которого была менее оригинальной. - Совсем забыл, - воскликнул Полиньи. – Не забудьте внимательно просмотреть всю документацию – в приложении есть несколько очень важных правил. Их прислал Призрак Оперы, в которого вам, мадам, к сожалению придется поверить, - с сочувствием во взгляде добавил мужчина, прежде чем подняться и, поклонившись на прощанье, скрыться. Как только за ними закрылась дверь, я с улыбкой повернулась к Артуру. - Только не говори, что ты тоже веришь в это. - Не верю, но и не отрицаю возможности того, что все услышанное может быть полной или частичной правдой, - нехотя ответил мой брат. - О, смотри – инструкция по управлению Оперой! Какая удача – мне не пришлось долго копаться! – радостно известила я, сопровождаемая хмурым взглядом юноши. Одна секунда, и вышеупомянутая бумага оказалась в горящем камине. – Ты ведь знаешь, Артур, что условия имею право ставить только я. - Да, и когда-нибудь нас это погубит, - серьезно ответил молодой человек, который, глядя на горящую бумагу, чувствовал, как тревога бывших директоров невольно передается и ему.