Дождь начинается

Кисе проснулся от страшного сна — ему снилась рыдающая Момои — худая, без огромного живота с пустыми пеленками в руках. Он открыл глаза, тяжело дыша, долго не мог понять, где именно он находится, а когда, наконец, понял, готов был умереть от горя во второй раз. Его съедало одиночество. — Все умерли, — крутилось в его голове. — Умер Мидорима. Умер Мурасакибара. Умер Касамацу. И я, один я, этому виной. Как если бы я сам стрелял в них. Как если бы я не подал им руки. Как если бы я лично заразил их неизлечимой болезнью. Он поднялся с места, прошелся по своей новой спальне — наверное, раньше тут была гостевая комната в новом доме Мидоримы — держался за зудящие виски и считал до ста. Кисе отчетливо понял, что впервые искренне жалеет, что не умер в том складе, а выжил. — Кагами-чи, Куроко-чи, Момо-рин, — звал он. — Где вы? Слышите ли вы меня? Помните ли вы меня? Кто я? Почему я тут совсем один? Я хотел быть с вами, но я один. Разве так должно было быть? Разве это правильно? Он ходил кругами до тех пор, пока у него не заболело травмированное колено — он снова начал прихрамывать, а потом стал смеяться, потому что представил, что скажет его собственный врач, когда он появится перед ним. Он забыл про реабилитацию и приемы, он просто очнулся — а теперь жалеет, что это вообще произошло. — Наверное, так сходят с ума, — решил он про себя. — Если так, тогда мне недолго осталось. Я свихнусь окончательно, и Акаши-чи отвезет меня в психушку. Там на меня наденут снова больничную форму, но я уже не смогу отсюда выйти. Он готов был разрыдаться от пустоты, разрывающей его внутри. Впервые в жизни он осознавал, что потерял все — и уже никогда не сможет все это вернуть. Когда люди уходят, они уходят навсегда. Их уже не вернешь, потому что лекарства против смерти еще не придумали. — Я так жалел, что ушло Тейко, — сказал он своему отражению в зеркале. — Что забыл, чем на самом деле было Тейко. Тейко это были мы — Акаши-чи и мы. А теперь нас нет. Нет никого — есть только название «Тейко». Разве это справедливо? Разве это правильно? Он потерял самообладание и устал. Настроения у него больше не было. Он захотел умереть. Чтобы ничего не сделать с собой, чтобы не повторить то, что сделал Мидорима — Кисе теперь лучше всех понимал его мотивы, он встал, прошелся по комнате еще раз и вышел из нее. Он старался уйти в глубину этого огромного дома, чтобы этот огромный дом поглотил его — подальше от распахнутых окон, от ножей, от манящих ванных комнат. Подальше от всего. А когда, наконец, очнулся — увидел, что стоит на пороге спальни Акаши. И тот уже не спит — сидит в постели, отложив книгу, сняв очки, Акаши ждет, что ему скажет Кисе, что он принес ему в это нелегкое время. — Я не могу так больше, — сказал Кисе. — Я знаю, — ответил ему Акаши. — Я тоже не могу. Он мог сказать все, что угодно, и сделать все, что угодно — Акаши умный, он подберет слова и поступит правильно. Кисе ожидал все на свете — но вместо этого Акаши просто поднялся и протянул к нему руки — и Кисе неожиданно для себя пошел в эти объятья, хотя на месте Акаши всегда представлял кого угодно, но не его. — Рета, — сказал Акаши ласково и нежно — как в те времена, — Мой милый Рета. Его губы коснулись губ Кисе — и те призывно раскрылись, впуская туда язык Акаши. Кисе никогда не мечтал, чтобы тот поцеловал его. Он никогда не желал этого — Кисе любит женщин, а женщины без ума от Кисе. Но произошло то, что произошло — Акаши целовал Кисе, не как отец или брат, как целовал бы женщину, а Кисе — испуганный и одинокий — вплыл в его руки и уже не хотел покидать их. Сколько это длилось? Кисе не помнил. Очнулся он в разгар любовных ласк — он был нагой и мокрый, лежал на постели Акаши на живота, под которым так правильно лежала плоская подушка. Акаши гладил его бледные ягодицы, разводил их и громко разрывал упаковку презервативов. Он собирался спать с Кисе — точнее, он уже это делал. Кисе мог еще вырваться и убежать — он всем своим существом мечтал поскорее увидеть Кагами, Аомине, Момои, свое светлое будущее, к которому стремился. Он мог отказаться, а на утро покинуть и Тейко, и Акаши навсегда. Но внезапно он почувствовал, как дрожат руки Акаши, с какой нежностью он касается его, как трогательно готовит его — и во всем этом слышал только одно-единственное имя. Имя человека, к которому стремился Акаши. Истинного виновника торжества. — Тецуя, — сказал Кисе. — Тецуя, — согласился с ним Акаши. Больше Кисе не пытался уйти — он легко отдался Акаши, как если бы от этого зависела его собственная жизнь. — Я не уйду из Тейко, — сказал он ему, когда все кончилось. — Я останусь с тобой, пока это нужно тебе. Акаши долго лежал на спине, курил вонючие самые дешевые сигареты, и наслаждался ими — словно снова попал в свою молодость, когда не боялся жизни и умел любить. Наконец, он повернулся на бок и посмотрел на Кисе, будто бы оценивая — выдержит он еще или нет. — Ацуши жив, — сказал он, немного помолчав. — Он вернется к нам. Он вернется в Тейко. — Слава богу, — вырвалось у Кисе, горький комок в сердце растаял, застывая слезами на глазах. — Слава богу… *** Киеши равнодушно выслушал постановление суда — ему отказали в скором вынесении приговора, судья требовал дополнительного рассмотрения дела, поиска улик и опроса свидетелей. Доказана вина по всем эпизодам, но многие выпали из следствия, учитывая то, что в момент совершения этих убийств у Киеши было доказанное алиби. — Доказательная база рассыпается как карточный домик… — проговорил Киеши. — Как и было предсказано. — Вы довольны? — спросил Тороки во время перерыва. — Выглядите счастливым. — Я рад, что все кончилось для меня, — Киеши пожал плечами. — Выиграл сражение, но пока не войну. Война еще идет. Не слишком ли тянется дело? — Вы признали себя серийным убийцей, — напомнил адвокат. — Чтобы суд доказал это или обратное, ему придется поработать. Дайте ему время. Скоро самому судье надоест пересыпать из пустого в порожнее, и он решится на то, чтобы закрыть дело. — И? — нетерпеливо спросил Киеши. — Меня отпустят? — Вас отпустят, — кивнул адвокат. — А потом мы подадим в суд на городскую полицию. И отсудим у них компенсацию за то, что держали под замком уважаемого человека без особых улик. — Я хочу размазать их, — процедил сквозь зубы Киеши. — Я уничтожу всех их и каждого. — Но не своими руками, — напомнил Тороки. — Вы должны быть чисты перед следствием. К тому же вы будете далеко отсюда. — Далеко? — поднял бровь Киеши. — Вам известно, какие планы строит ваше руководство относительно меня? — По-моему, вы поедете в Саппоро, — сказал адвокат. — Я слышал, что там открывается филиал. Там необходимы надежные люди. Конечно, это далеко отсюда, но… — Тем лучше, — сказал Киеши. — Я начну все заново. Постараюсь забыть о том, что я пережил. Исправлю старые ошибки и начну новую жизнь. Жизнь, в которой не будет больше ничего. Будут только хорошая работа, красивая женщина и много денег. Я рвался за властью и проиграл. Больше я таких ошибок не совершу. Все у меня будет так, как должно было быть. — Это лучшее решение, — кивнул Тороки. — Забудьте о мести. Когда-нибудь вам удастся поквитаться с врагами, но пока… — Но одного паренька я точно прикончу. Охранника в моей камере. Он не упускал возможности посмеяться надо мной, — сказал Киеши. — Я должен ему показать, что нельзя так поступать с теми, кто старше. И пусть держится подальше от меня до суда. Иначе я рискую не сдержаться. — А остальные? — поинтересовался адвокат. — Есть у вас еще враги? — Ну… — Киеши задумался, водя глазами по залу, где сидели присутствующие, пожирающие его глазами. — Вот вся эта ватага рыдающих родственников раздражает, конечно, но… Внезапно он оборвался на половине слова — будто бы проглотил язык или испугался. Остановился, еле дыша, словно не понимая, что происходит. Осторожно посмотрел в сторону и ахнул — Тороки удивленно поймал его взгляд, недоуменно глядя в зал. — Что случилось? — спросил он. — Вам плохо? Дать воды? — Нет… — пробормотал Киеши. — И… Да, да. Дайте воды. Воды и успокоительного! Я схожу с ума и мне мерещится всякая чертовщина. В толпе среди сидящих потерпевших мелькнуло знакомое бледное лицо с длинной челкой, лежащей на лбу. Темные глаза, пылающие ненавистью. Злость. Презрение во взгляде. Так на него смотрели все сидящие тут — но не было в них желания уничтожать, убивать, кровной неприязни. И так мог на него смотреть только один человек — и мотив у него был. — Химуро Тацуя… — пробормотал Киеши. — Это точно был он. Я не мог спутать. Это был Химуро Тацуя, черт его дери. Он снова и снова всматривался в толпу, но не узнавал среди сидящих правую руку Мурасакибары. Покойного Мурасакибары, которого он убил, если верить следствию. Химуро словно промелькнул перед ним, как мираж, и скрылся в толпе. Конечно, ему могло показаться… А если нет? — Выбей мне закрытый суд, — хриплым голосом попросил он у Тороки. — Я не хочу ничего видеть. Сделай так, чтобы никого не было в зале. — Это будет непросто, они же родственники убитых, — сказал-было адвокат, но осекся и замолчал. — Что-то не так? — спросил он еще раз. — Вас что-то пугает? — Я вижу призраков, — серьезно сказал ему Киеши. — Они придут за мной. Сделай так, чтобы меня поскорее вытащили отсюда, иначе они доберутся до меня.