Часть 1
11 июня 2015 г., 10:18
Фрэнк проводит лето 2011 года, разъезжая по Нью-Джерси на серебристом побитом Ниссане Джерарда, наблюдая кровавое небо и перенаселённые города. Он продолжает останавливать взгляд в жёлтом и завышенном зеркале заднего вида, и ему не нужно при этом смотреть на Джерарда, чтобы увидеть то, как его бледная татуированная кожа едва ли скрывает хрупкие кости. Он не знает, когда всё зашло так далеко: когда на фоне Джерарда Майки стал выглядеть полненьким, а Фрэнк — как боксёр мирового класса (кстати, если бы он был боксёром мирового класса, то обязательно со всеми синяками и порезами). Но всё будет в порядке, потому что у Фрэнка есть план, Фрэнк знает, что им нужно.
Если он повернёт на восьмидесятую трассу, он будет в больнице максимум через пятнадцать минут, но если выберет пятнадцатую — окажется там уже через десять минут; Фрэнк ещё помнит то время, когда даже не знал, где находится больница, не говоря о кратчайшей трассе, по которой можно добраться до неё. Наверное, он и не знает, когда всё стало так плохо, потому что он думал, что всё шло на лад: Джерард смеялся, уговаривал его на дешёвую безвкусную столовую однажды утром перед школой, одаривая милыми улыбками, он снова рисовал, заполнял пустые страницы историями любви и мести, смерти и воскрешения.
Он задумывается над тем, всегда ли больницы в пять утра настолько пустые, или же им просто повезло, или дело в том, что они именно в этом округе. Фрэнк оформляет бумаги, а Джерард тяжело лежит у него на плече, медленно вдыхая и выдыхая. Фрэнк подумал бы, что он спит, если бы не постоянное топотание его ног и заламывание рук.
Он думал, что дело шло на поправку, он так пытался всё улучшить, что позволил себе поверить в это. А затем у Джерарда случился срыв: потеря здравого смысла, словно исчезновение фунтов, которые он так ненавидит. И Фрэнк никогда не замечал, насколько он костлявый и желтушный, пока не увидел его крохотное и уязвимое тельце в больничной койке.
Маленькая грудь Джерарда вздымается и быстро опадает, в то время как он пробегается пальцами по накрахмаленным простыням, чтобы переплести руку с пальцами Фрэнка, который ухватился за подлокотники своего кресла настолько сильно, что болят костяшки. Ладони Джерарда холодные и липкие. Фрэнку не нравится врач, не нравится то, как его усталые глаза танцуют на их соединённых руках, как следом увлекаются лицом Джерарда, а после и белоснежной стеной, будто он пытается показать: ему плевать на то, что они вместе, — но, очевидно, это не так.
Он оттарабанивает медицинские термины — диагностика, о которой Фрэнк никогда не слышал за весь четырёхгодичный курс биологии в старшей школе, и Джерард тут же сжимает ладони крепче. Фрэнк хочет выключить свет, залезть в кровать и устроиться рядом с ним, хочет целовать его запястья и острые тазовые кости, говорить о том, что это нормально, если он болен, потому что внутри Фрэнк запутан так же, как и он.
*
По пути домой Фрэнк выкуривает четыре сигареты подряд и умоляет Джерарда съесть что-нибудь. Он дотягивается до заднего сиденья, пока они стоят на красном, и хватает непочатый пакет чипсов, который он купил пару дней назад, когда они только и делали, что ездили по городу всю ночь, останавливаясь на газовых станциях и Dunkin’ Donuts, чтобы заправиться. Вот в этот-то момент Джерард, оскалившись, и вырывает пакет из его рук, и Фрэнк начинает орать на него: — Ты не можешь продолжать заниматься этим! Джерард фыркает. — Заниматься чем, Фрэнк? — Ты знаешь, о чём я, блять, говорю, — рычит Фрэнк. — Я просто хочу, чтобы ты поел что-нибудь! Ты, чёрт возьми, умираешь, — вскрикивает Фрэнк; его голос надломлен. — Ты, чёрт возьми, умираешь, и тебе, блять, насрать. Джерард поднимает пакет чипсов с пола и разрывает его, засовывая целую горсть в рот, громко хрустя, наслаждаясь калориями, которым он не позволит остаться у него под кожей. — Извини, — говорит Фрэнк, даже несмотря на то, что он так не считает. Действительно, блять, не считает. Он поджигает очередную сигарету, бесполезно пытаясь проглотить комок в горле, и думает о том, делают ли его подобные указы хоть немного похожим на отца, который столько раз ломал ему нос, что удивительно, как это так вышло, что отломившийся острый осколок кости не попал ему в мозг и не убил его. Джерард вытаскивает сигарету изо рта Фрэнка и засовывает в рот себе, прикрывая глаза на первом вдохе дыма. Он чувствует, как с его плеч сваливается напряжение, когда на дороге появляются знаки, он начинает забывать то, как Джерард извивается и крутится перед зеркалом, когда считает, что Фрэнк не видит, тыкая себя и оттягивая кожу. Джерард дотягивается и берёт руку Фрэнка, потому что всё это для них: планы Фрэнка A, B и C. Нью-Йорк с самого начала довольно неплохо угрожал им: ещё тогда, когда они не могли водить и путь туда-обратно до школы составлял два часа, они пропускали школу вместе, и это был их единственный вариант. Глаза Фрэнка дёргаются в сторону знака по правой полосе движения. Вы покидаете Нью-Джерси: дом побитых сынов и дышащих скелетов для парней.*
Фрэнк просыпается посреди ночи под музыкальную заставку «Крёстного отца» на его телефоне. Он выбрасывает руку из-под одеяла, смахивая его с тумбочки, и, так как Фрэнк всё ещё частично спит, каким-то образом оказывается на полу вместе с телефоном, наконец прижатым к его уху. — Да? — хрипит он, поворачивая голову в сторону, чтобы не задохнуться от грязи, пыли и запаха разбросанной повсюду потной одежды. — Забери меня, — говорит Джерард слишком громким голосом прямо Фрэнку на ухо. Фрэнк открывает глаза, пялясь на блок приёма кабельного телевиденья на своём телевизоре: 4:13 утра. — Сейчас ёбаных четыре утра. Почему ты вообще не спишь? — Фрэнк довольно-таки осведомлён о том, что его парня частенько зовут вампиром, ведущим ночной образ жизни, но сейчас поздно даже по его стандартам. Изредка, когда Джерард бодрствует в такой час, он, обычно навеселе, возбуждённый, с сочащимся от смазки стояком в боксёрах и с уже обёрнутой вокруг члена рукой, умоляет Фрэнка просто «простонать его чёртово имя, Фрэнки, пожалуйста, лишь раз». — Она заставляет меня встретиться кое с кем, — выпаливает Джерард. — Через пять часов я буду сидеть в каком-нибудь офисе мозгоправа, ну, и по разговору о моей жизни она заметит, что всё хуёво. Этот ребёнок занимается спортом, участвует в волонтёрстве для приютов, родители этого ребёнка разведены, и ради развлечения он рисует кровищу и кишки. Что из этого не вписывается? Оу, должно быть, кто-то спросил Донну о её сыне. Не то чтобы Донна плохая мать, она старается изо всех сил и до смерти любит своих сыновей, и её не знают по суровому выражению лица, строгим правилам или хищным глазам. И если Джерард может напиваться за завтраком девять раз из десяти, а Майки — тащить домой девчонок, чтобы трахнуть их в двух комнатах от комнаты матери, то Фрэнк точно уверен, что Джерард мог спрятать своё тело в мешковатой одежде. — Не так давно я видела его с этим мальчиком, который весь в пирсинге. Донна, от него же ничего не осталось, кроме кожи и костей. — Майки? Майки всегда был таким. Неважно, сколько бы я его ни кормила, он так и остаётся щепкой. Эти гены определённо не достались ему от меня. — Нет, нет, другой твой сын. С чёрными волосами. В последнее время он выглядит ужасно тощим. С ним всё в порядке? Донна наконец ухитрилась стереть достаточно сна и стресса со своих замутнённых глаз, чтобы заметить: её сын превратился в кучу костей, умирающую при каждом трепещущем вдохе; он мог бы стать каким-нибудь методическим пособием для студентов, изучающих анатомию. Фрэнк думает, что Джерарду бы это понравилось — понравилось то, что люди имели бы возможность использовать его тело для отсылок или как отправную точку, но лишь для творения. В своей голове он рисует Джерарда в комнате, полной голодающих художников, прекрасных в их борьбе, которые рисуют его. Представляет, как они заполняют страницу за страницей телом Джерарда: розовую горящую отметину на его отчётливых скулах, рассеянные веснушки вдоль его поникших лопаток, в последнее время пропавшая с живота кожа, в которую Фрэнку так нравилось впиваться пальцами. — Нет, — говорит Фрэнк, перебивая лепетание Джерарда. —Нет? — Тебе нужно это, мы оба знаем. Он слышит разбитое «Фрэнки». Потому что Фрэнк слишком сильно любит Джерарда и никогда не будет тем, что ему нужно. — Если ты ненавидишь это, в смысле полностью ненавидишь, тебе не придётся возвращаться. — Обещаешь? — Джерард, — Фрэнк вздыхает. Действительно, сейчас слишком рано, чтобы справляться с этим. — Это лучше ты мне пообещай, сукин сын. Улыбка закрадывается на лицо Фрэнка. Он знает, что прощён. — Я, блять, обещаю тебе, сукин сын. На минуту наступает тишина, и Фрэнк прислушивается к размеренному дыханию Джерарда. Он вспоминает, как они всю ночь говорили по телефону и как в промежуток между тремя и пятью утра они держали трубки у проигрывателя, слушая дыхание друг друга в паузах между песнями. Фрэнк не хочет нарушать тишину, потому что на момент тут так спокойно, но ему нужно сказать это. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, да? Дыхание Джерарда перехватывает так, как и всегда, когда Фрэнк зовёт его «Джи» или говорит ему, что любит его. Фрэнк никогда не устанет от этого, никогда не услышит это достаточное количество раз. — Я тоже люблю тебя, Фрэнки. — Послушай, я поставлю будильник, а когда проснусь, позвоню твоей матери. Я позвоню, и мы поговорим, и я заберу тебя после твоего приёма, — говорит Фрэнк спокойным и тихим голосом. — Ага, — выдыхает Джерард, и Фрэнк может представить, как он пробегается рукой по взъерошенным волосам, отчаянно потягивая за них. — Просто. Можешь оставаться со мной на линии? — Конечно, — соглашается Фрэнк, приподнимаясь с пола и падая на кровать. Он натягивает одеяло и устраивается под ним, проделывая маленькую дырочку, чтобы дышать. — Можешь разговаривать? — шепчет Джерард, будто бы смущается спрашивать. Фрэнк улыбается. — Ага, да, могу, — он расслабляется, позволяя мыслям вылетать, не фильтруясь, и половину времени даже на самом деле не знает, что говорит, но Джерарда всё ещё там, на другой стороне провода: то говорит, то мимолётно смеётся, то шепчет что-то вроде «О, Фрэнки». Это слегка странно, потому что обычно Джерард больше всего болтает, а Фрэнк всегда счастлив слушать его. Иногда он думает о том, что никогда вновь не сможет грустить, если сумеет залезть прямо в голову к Джерарду и построить себе жилище, в котором бесконечно бегали бы по кругу его мысли.*
Фрэнк полулежит всю дорогу обратно, ёрзая, чтобы избежать пружин, впивающихся ему в спину, и позволяет голове склониться направо, чтобы увидеть чёрные телефонные провода, пролетающие мимо, как будто скрученные в один продолжительный канат. Он облокотился головой на стекло окна, словно целясь прислониться к нему на каждой рытвине и на каждом люке; Фрэнк не уверен в том, может ли он удариться головой об окно достаточно сильно, чтобы, ну, вышибить себе мозг, но у него не хватит силы воли узнать. Тем не менее он не против, когда Джерард за рулём: тот даёт ему полный контроль над радио, и, если он включает на удивление не такой уж и дерьмовый стереопроигрыватель и прижимается одной ногой к двери машины, он практически чувствует, как вибрации просачиваются в его кости. Он думает о деньгах и односпальной квартире в Нью-Йорке с дерьмовым видом, которую они оба планировали снимать, когда наконец смогут забрать свои души из этого болота под названием «Старшая школа». Он дождаться не может, когда будет работать в баре своего дяди и увидит все произведения Джерарда в процессе, а по выходным будет водить его на занятия и после сможет увидеть лицо парня, когда он набьёт его чёртово имя у себя на сердце. Фрэнк терпелив, но теперь уже устал ждать. Он устал от клонов в университетских пиджаках, которые всё ещё пытаются засунуть его в шкафчик, и от школьных психологов, которые мечтают о том, что однажды к ним придёт ребёнок с целой повестью о депрессии и будет кричать и молить о помощи своими юношескими губами. Он жаждет квартиру, которая бы пахла кофе, сексом, сигаретами, свежими простынями и наволочками, которая пахла бы им и Джерардом, и в этот момент он может перестать прятать синяки, которые Джерард уже видел.*
В доме Торо вечеринка, но вечеринки здесь всегда заканчиваются драками (Фрэнк становится злым, когда напивается, прямо как его отец). Родители Фрэнка делят время между тем, что орут на него за то, что он был «плохим панком» (серьёзно, будто он вернулся в чёртовы шестидесятые, кто вообще так разговаривает?), и тем, что трахают друг друга, словно подростки, или, если быть точным, трахают друг друга, будто в доме вместе с ними нет подростка. Так что он импровизирует, стягивая у отца несколько бутылок Курза [1], и дожидается Джерарда на углу своей улицы, облокачиваясь на столб мигающего уличного фонаря, играя с зажигалкой. На улице тепло и темно, воздух влажный, и Фрэнк вытирает потный лоб тыльной стороной ладони. Он слышит машину Джерарда ещё до того, как видит её, Smashing Pumpkins трубят из открытых окон, и, когда он поворачивает, шины скребут по асфальту. — Таким стилем вождения ты себя угробишь, идиот, — произносит Фрэнк, проскальзывая на сидение с ухмылкой на лице. Джерард мягко целует его в щёку и широко улыбается. В держателях для чашек стоят два Slurpee [2], а на полу — личная коробка пиццы. Фрэнк открывает её и не знает, почему удивлён, когда видит все шесть кусков на месте. — Для тебя, — говорит Джерард. Фрэнк берёт коробку, кладёт себе на колени, пока Джерард освобождается от ремня безопасности. — Спасибо. Фрэнк с Джерардом напиваются на берегу Атлантик-Сити, укутавшись в одеяла, которые Джерард всегда держит в багажнике. Они смотрят ввысь, на звёзды, слушая мягкий шум волн, разбивающихся о берег. Джерард пьянеет первым, как и всегда, выпивая пиво бутылку за бутылкой, пока не может держать себя прямо на ногах и ему приходится либо ложиться на землю, либо висеть на Фрэнке. Фрэнк обнимает Джерарда за талию и приканчивает четвёртое пиво. Джерард весь улыбается и размахивает руками, ведя себя так, будто может распознать все созвездия на небе, и Фрэнк с энтузиазмом кивает ему, попросту теряясь в звучании его грубого и низкого голоса. Фрэнк не знает, во сколько они вытаскивают друг друга с пляжа и попадают обратно в машину, но чуть погодя они уже едут по ярко освещённым дорогам в поисках дешёвого мотеля. Это не занимает много времени, Фрэнк следует вдоль вереницы стрип-клубов, баров и парковок перед уродливыми розовыми зданиями, которые величают неоновые вывески «вакансий». Он помогает Джерарду выйти из машины и не заморачивается с поддельными именами у стойки регистрации, лишь суёт в руку парню восемьдесят баксов (неплохо для выходного, неразборчиво думает Фрэнк) и хватает ключи от комнаты. Они обнимаются, лёжа под одеялом, а их руки и ноги переплетаются так, что на самом деле сложно отличить, кому какие конечности принадлежат. — Я чертовски устал, Джи. Действительно чертовски устал, — Фрэнк шепчет это в нежную кожу Джерарда. И он не знает, сколько ещё сможет так прожить — слишком много давления, и он чувствует себя так, будто рано или поздно взорвётся. — Знаю, — Джерард уставляется в потолок и убирает волосы у Фрэнка со лба. — У нас всё будет хорошо, Фрэнки. Ты мне веришь, ведь так? Фрэнк крепко сжимает Джерарда, будто в любой момент кто-нибудь может ворваться в комнату и попытаться оторвать их друг от друга, будто, отделившись, они умрут. — Да, — бормочет он, еле ворочая языком, — я верю тебе.*
Фрэнк проводит день, тусуясь с Джерардом и Майки, как и обычно, в их пустом доме, смотря боевики и выкуривая слишком много сигарет. Он без понятия, где их родители, и, если честно, ему всё равно, так даже лучше. Они развалились на диванах в гостиной без маек (что ж, Майки с Фрэнком сняли майки), скинни-джинсы сползли совсем уж низко, и они спорят о каком-то совершенно тупом дерьме. Все окна открыты настежь и усеяны пустыми пачками от сигарет, которые сложены одна над другой, а все двери заклинило, потому что от влажности они скрипят и разбухают. — Слишком, блять, жарко, — стонет Фрэнк, отталкиваясь вперёд, чтобы взять последний кусок пиццы, несмотря на то, что его желудок готов взорваться. — Заткнись нахуй, — стонет в ответ Майки, а затем говорит: — Чувак, ты съел уже около четырёх кусков. Даже я могу сказать, что ты наелся, ты и джинсы свои расстегнул. — Не то чтобы кто-то ещё собирался её есть. Майки съел три куска, а Джерард снова проворачивает свой фокус: либо плохо обращается с едой, либо подносит кусок ко рту, чтобы откусить, но неожиданно хочет что-нибудь сказать и кладёт нетронутый кусок обратно на тарелку. Он думает, что никто не замечает. Но Фрэнк всё видит. Фрэнк смеётся. — Иди ты нахуй! С каких пор человек должен быть голодным, чтобы наслаждаться пиццей? — Да всегда, Фрэнк, — Джерард улыбается, когда произносит это, и потирает живот Фрэнка так, будто тот беременный. Фрэнк откусывает кусочек дольше, чем нужно, потому что для начала ему необходимо прекратить смеяться. — Вы двое такие фрики, — с любовью бормочет Майки, в шутку высовывая язык. Около шести Фрэнк натягивает футболку Джерарда с Планетой обезьян и подводит глаза его красным карандашом, плюхаясь обратно на кровать, пока Джерард собирается: перебирает волосы и делает мейк-ап. Они идут на концерт. Майки кидает их, поворачивая налево вместо того, чтобы повернуть направо, и добирается до машины, а затем они направляются на какой-то квартирник, где все люди не настолько неудачники, как его брат и его бойфренд. Фрэнк на самом деле не винит их. Концерт в The Stone Pony, и Фрэнк вальсирует прямо внутрь, утягивая Джерарда за собой, хлопая по плечу громилу Боба, проходя мимо. Это какая-то панк-группа из Сан Диего, одетая в спецовки и футболки Hurley; Фрэнк не слушал ничего, кроме них, последний месяц или около того. Он чертовски рад. Он пробирается сквозь толпу, крепко держа Джерарда за руку, и наконец останавливается где-то в середине маленького, отделённого от всей аудитории центра. — Кто играет? — Blink-182, — отвечает Фрэнк, не в силах сдержать улыбку, в которую растягиваются его губы. Фрэнк прижимается к Джерарду, стоящему позади него, погружаясь в ощущение вибрирующей толпы и липкого от пота пола, ожидая, когда разогрев уйдёт со сцены. Солист продолжает запинаться о слова, гитарист кидает нервные взгляды на басиста, как только сам лажает, а барабанщик слишком уж быстро стучит, чтобы кто-то из них смог поспеть — они не готовы к этому и, может, никогда не будут. Позже группа, которую они пришли увидеть, начинает играть, и он растворяется в музыке. Басы проникают внутрь него и плавают в груди, вибрируют напротив грудины, и он буквально, блять, пульсирует. Рука Джерарда соскальзывает с того участка кожи, где ранее покоилась, и Фрэнк слэмится под барабаны, потея, когда они всего лишь на половине третьей песни. Он слэмится, качает головой в такт, орёт, потеет и отпускает всё, из-за чего ему приходится переживать день ото дня. — Ты выглядишь довольно побитым, чувак, — выдыхает гитарист в микрофон, и на секунду Фрэнк думает, что тот говорит с ним, потому что его тело чертовски болит, и он снова умудрился заработать синяк под глазом, да и на руках целую кучу. Но следом он поднимает глаза и понимает, что гитарист смотрит на какого-то парня на другой стороне площадки. — Том, — присоединяется к разговору басист, — хватит пытаться стрельнуть у этого паренька номерок и начинай уже чёртову песню. — Фрэнк смеётся вместе с толпой, не сводя глаз с Тома и Марка достаточно долго, чтобы заметить, как Том улыбается Марку, будто он единственный человек, который ему важен. Том продолжает смеяться, но начинает песню; его пальцы парят над аккордами. Фрэнк открывает рот, чтобы выпустить те слова, что он ещё давно запомнил; они очень быстро поглощаются морем подпевающих вместе с ним голосов. Каким-то образом Фрэнк снова оказывается прижатым к Джерарду, лицо того раскрасневшееся и потное, волосы взъерошены, а макияж слегка потёк. Фрэнк берёт лицо Джерарда обеими руками и быстро и с чувством целует его, а затем отстраняется, чтобы снова влиться в концерт. Это всё, что ему нужно в жизни. И позже, когда они уже сидят в какой-то столовой в десяти минутах от их домов и едят вафли, блинчики и яйца, потные и уставшие, у Фрэнка появляется то самое чувство в груди, словно что-то немного отлегло. — У нас всё будет хорошо, Фрэнки, — снова повторяет Джерард, сгребая свою еду в тарелку Фрэнка, как и обычно. — Да, — Фрэнк кивает и отводит взгляд, говоря себе, что на этот раз не он ест еду Джерарда, а Джерард наваливает её прямо ему в рот так быстро, что Фрэнк буквально упускает это. Он улыбается, а в горле что-то сжимается. — Да. _________________________________________________________________ [1] Coors — марка американского пива. [2] Slurpee — замороженный ароматизированный напиток.
