Исповедь перфекционистки

За 7 недель до срыва       — О, вот ещё послушай: Фрост считает, что у него есть тайный поклонник. Кто-то оставил для него цветы в приёмной, и он попросил передать их тебе.       Женщина, сидящая рядом с больничной койкой, улыбнулась и слегка повела плечами.       — Я не совсем уверена, с какой точки зрения это характеризует его: как настоящего джентльмена или же как лентяя, не желающего покупать цветы самостоятельно… Но в чём я действительно уверена, так это в том, что «поклонник» — на самом деле розыгрыш. Ты только подумай: розовые лилии! На такой подарок ты бы отреагировала своим фирменным закатыванием глаз.       Женщина тихо рассмеялась. Мягкий грудной звук казался странно неуместным среди ярких цифровых мониторов и острых углов палаты интенсивной терапии. Женщина прислонилась к кровати, левой рукой облокотившись о металлический бортик и легонько касаясь пальцами другой руки, безучастно лежащей на постели.       Разительный контраст между обладательницами этих двух рук, должно быть, поражал всех медсестёр, проходящих мимо.       Женщина на стуле была светлокожей, веснушчатой и безупречно одетой. Её наряд говорил о том, что у владелицы есть деньги, но не выставлял это напоказ. Женщина на кровати была смуглой, темноволосой, и одежда её состояла из больничной сорочки.       Женщина на стуле была миниатюрной, с мягкими, чувственными чертами лица и изящной фигурой. На её коже не было ни следа прожитых лет. У женщины на кровати были заметные шрамы на руках, но гораздо больше их было на высоком худом теле, скрытом сейчас под белым одеялом.       Женщина на стуле была полна жизни. Её беспокойные пальцы постоянно двигались, менялись модуляции голоса. Женщина на кровати была абсолютно безжизненна; её дыханием управлял аппарат, а неподвижное тело обвивали трубки всех цветов.       В самом деле, контраст между ними поразил бы любого, кто прошёл мимо, если бы только он не нашёл время остановиться на мгновение и взглянуть на эту пару — возможно, проверяя капельницу, или охлаждающую жидкость, или пакет с кровью, или какой-то из множества мониторов. Тогда он, наверное, присмотрелся бы внимательнее и заметил, насколько радостное оживление сидящей женщины не вязалось с выражением в её взгляде.       Доктор Мора Айлс, несмотря на принадлежность к миру медицины, находилась в палате не из служебного долга. Она была здесь как коллега и близкая подруга детектива Джейн Риццоли, серьёзно раненной при исполнении обязанностей и погружённой в кому для предотвращения повреждений мозга. На сей раз обширные научные знания Моры были абсолютно бесполезны. Её задачей было составлять компанию Джейн, надеясь на благополучный исход и на то, что её присутствие здесь может ему поспособствовать.       Это было её моральным долгом перед подругой. Исключительно самоотверженной подругой, которая приняла на себя пулю, чтобы спасти собственного брата. Теперь настал черёд Моры быть столь же самоотверженной, о чём она постоянно напоминала себе. Это Джейн, а не Мора, была ранена. Джейн, а не Мора, потеряла часть кишечника и больше крови, чем способен потерять человек. И это сердце Джейн, а не Моры, какое-то время не билось.       Из этого логически следовало, что у Моры нет ни причин, ни права быть обессиленной, больной, отчаянно цепляющейся за жизнь. Тем не менее всякому, кто во время будничной суеты пристально взглянул в карие глаза доктора, она показалась бы именно такой.       Море настолько хорошо удавалось вкладывать в свой голос жизнерадостность, настолько хорошо удавалось находить для всех ободряющие слова, что никто и подумать бы не мог, что эта задача отнимала у неё больше сил, чем любая из неотложных хирургических операций, в которых она принимала участие. Включая и операцию, проведённую на брате Джейн несколькими днями ранее.       Фрэнки выжил только благодаря храбрости своей сестры и действиям Моры. Жизнь Джейн же какое-то время висела на волоске. Сейчас перспективы были гораздо более обнадёживающими: её кровяное давление повышалось, жизненные показатели стабилизировались, и изначальный страх, что она никогда не очнётся, понемногу отступал.       Мора объяснила всё это семье Риццоли несколько часов назад, и теперь повторяла хорошие новости своей молчаливой подруге.       С самого начала, сразу после ранения Джейн, Мора взяла на себя обязанности посредника между её родителями и сотрудниками больницы. Обязанности заключались в переводе с медицинского языка на общепринятый и во всей моральной поддержке, какую она только могла им дать. Анжела и Фрэнк были вне себя от горя; двое из их детей находились в палатах интенсивной терапии, а медперсонал был, как правило, слишком занят, чтобы уделять страхам и тревогам родственников должное внимание.       К тому же Мора чувствовала, что в некотором роде обязана им. Они практически признали её частью семьи и ни разу не усомнились в её праве находиться у постели Джейн, а ведь она была всего лишь подругой их дочери.       Мора затрясла головой, прогоняя от себя эту мысль и последовавший за ней всплеск грусти. Мысль посещала её во время ночных монологов в компании Джейн и всегда вела к другим, запретным и опасным. Мора быстро переключилась на более конструктивную тему.       — Так что всё указывает на то, что ты выйдешь из комы самое позднее к выходным. Тебя выпишут меньше чем через три недели, если не будет осложнений. И я не вижу для них никаких причин. Ты молода, здорова, и ты — самый упрямый боец из всех, кого я знаю.       Она снова тихо рассмеялась.       — Ты, конечно, считаешь, что я люблю распоряжаться, но позволю себе не согласиться. Впрочем, полагаю, навешивать ярлыки на человека, неспособного возразить, — значит в некотором роде распоряжаться ситуацией.       Ещё в детстве Мора приучила свой разум прогонять прочь ненужную мысль и переключаться на другую. Это умение было жизненно важным для того, кто постоянно чувствовал на себе недовольство сверстников: в медицинском вузе, на работе, в компаниях самых разных людей. Когда вокруг столько осуждающих взглядов, столько голосов, называющих тебя ботаником, изгоем, даже ненормальной, — самое разумное — это абстрагироваться от них и обратить всё внимание на науку. Мысленный барьер очень помогал в таких ситуациях. Он заглушал посторонние звуки и лишние мысли.       Однако в последнее время барьер рушился.       Даже сейчас, когда она улыбалась подруге, вложив свою руку в её и гладя большим пальцем тыльную сторону ладони. Улыбалась и весело говорила что-то, постоянным усилием воли удерживая рвущиеся наружу тёмные, затаённые слова.       Должно быть, виной всему был недостаток сна, ведь почти все ночи она проводила рядом с Джейн, сменяя уходящих домой Анжелу и Фрэнка-старшего. И, конечно, сумасшедшие рабочие часы главного судмедэксперта Бостонского отделения полиции. После стрельбы всё в полицейском участке было с ног на голову. Обычно Море нравилась её работа, она даже давала ей силы — видимо, это было одной из причин, почему её прозвали «королевой мёртвых». Но в последнее время сам воздух там был тяжёлым и удушливым, и все на цыпочках ходили вокруг копов, которые потеряли или почти потеряли близкую коллегу.       — Все в участке так по тебе скучают. Особенно, как ты понимаешь, Фрост и Корсак. Для Корсака ты как дочь. А Фрост… Он восхищается тобой так же сильно, как и Фрэнки. Они постоянно о тебе спрашивают.       Это было правдой. Даже морг перестал быть убежищем для Моры. Фрост и Корсак, нынешний и бывший напарники Джейн, то и дело заглядывали туда под разными предлогами, невзирая на слабый желудок Фроста. Они задавали вопросы о текущих расследованиях, приносили какие-то документы, но Мора понимала, что на самом деле они хотят услышать новости о состоянии Джейн, услышать оптимистичные слова от человека с медицинским образованием. Она изо всех сил старалась заверить их в благоприятном прогнозе, скрывая при этом собственное снедающее душу беспокойство. В конце концов, это были хорошие люди, работавшие плечом к плечу с её лучшей подругой. Они даже обращались с Морой на равных — а такой привилегии доктор удостаивалась нечасто. Разумеется, в свою очередь она должна была всеми силами поддерживать их.       — На самом деле, им без тебя никак, Джейн. Нам всем без тебя никак.       И вот опять. Барьер поддался лишь чуть-чуть, пропустив в её голос намёк на неприкрытое отчаяние, прежде чем Мора заставила себя замолчать. Джейн сейчас не нужны были её жалобы. На неё и без того свалилось достаточно.       Мора на мгновение зажмурилась и прижала руку ко лбу, пытаясь восстановить контроль над собой, но тщетно. Она попробовала сосредоточиться на том, что Джейн идёт на поправку, с Джейн всё будет хорошо, что Джейн нужен кто-то, кто верит, что с ней всё будет хорошо, но звук кардиомонитора, слишком ровное дыхание и торопливые шаги в коридоре просочились через возводимый мысленно барьер. И когда она открыла глаза, то увидела трубки, белые простыни и бледность на щеках подруги.       Это была не та Джейн, которую знала Мора. И даже если она когда-нибудь придёт в себя — никто не знает наверняка, будет ли она прежней Джейн. На МРТ не было видимых повреждений мозга, но её сердце не билось больше минуты, и она выглядела такой маленькой и хрупкой на больничной койке.       Мора сжала руку подруги, как делала часто в последнее время, и, хотя это сжатие осталось, как обычно, без ответа, доктор почувствовала, будто её ударили в грудь кулаком, отчего из лёгких вышибло весь воздух, а на глаза навернулись слёзы. Она подняла лицо к потолку, надеясь высушить их, прежде чем снова позволить взгляду коснуться лица Джейн, её волнистых волос, высоких острых скул.       «Она такая красивая. Даже сейчас, даже в этом состоянии. Словно Спящая красавица из сказки братьев Гримм, ждущая, когда её разбудят, — подумала Мора, задерживаясь взглядом на полных губах. — Вот только эта трубка помешает волшебному поцелую».       Мысль напугала доктора на долю секунды, пока вернувшаяся рассудительность не напомнила ей, что так бывает только в сказке. В реальном мире поцелуи не исцеляют.       Впрочем, навредить они тоже не могут, и внезапно, не задумываясь и не вполне осознавая, что делает, Мора прижалась губами к тыльной стороне ладони. Этот жест был бы очень галантным, почти рыцарским, если бы не длился так долго.       Рука была тёплой и по-прежнему пахла Джейн, и было в этом что-то сокровенное, личное, что немного утешило. Джейн была всё ещё здесь. Джейн была с ней. И вкус её кожи остался на губах, после того как Мора опустила руку на постель, удерживая её в своих ладонях.       Но проблеск облегчения сменился почти всепоглощающей тоской, когда она поняла, что только что сделала.       Она впервые поцеловала Джейн, и Джейн даже не знала об этом. И, может быть, никогда не узнает. Всё, что Мора чувствовала к подруге, всё, о чём никогда не говорила ей, чего никогда не показывала, — всё это, возможно, так и останется внутри неё. Последние несколько дней заставили осознать, сколько в ней невысказанного, не произнесённого вслух.       Доктор снова начала терять контроль над собой, но на сей раз осознала это слишком поздно, чтобы можно было остановиться. Рамки, в которых она удерживала себя, рушились, и ей оставалось либо покинуть палату, либо высвободить наконец то, что не давало покоя.       «Она, вероятнее всего, не слышит меня, — рассуждала Мора. — А если и слышит, то вряд ли что-то запомнит. Может быть, нужно отпустить себя, всего один-единственный раз. Когда она очнётся, обещаю, что буду рядом и ни за что не обременю её своими смехотворными проблемами. Но прямо сейчас, лишь на это мгновение…»       Таким образом, практически впервые за всю свою взрослую жизнь, доктор Мора Айлс позволила себе снять маску — так вежливо и сдержанно, как только могла.       — То, что ты сделала, Джейни…       Она замолчала на миг, услышав, как легко вышло из её уст это ласковое обращение, затем чуть качнула головой. Именно сейчас всё стало неважным.       — Это было невероятно храбро и в высшей степени безрассудно. Я часто беспокоилась о твоей безопасности… Никогда не говорила тебе этого, потому что не хотела, чтобы ты чувствовала вину из-за работы, которую любишь и в которой тебе нет равных.       И даже теперь признание прозвучало столь эгоистично, что, находясь так близко к подруге, Мора не смогла взглянуть той в лицо. Вместо этого она смотрела на руку, которую держала в ладонях.       — Но я волновалась за тебя. Из-за Хойта, который преследовал тебя, из-за его сообщников, даже из-за обычных бандитов, с которыми ты имела дело каждый день. Я делала всё возможное, чтобы помогать тебе, чтобы защитить тебя от всех них. Но я не смогла уберечь тебя от тебя самой.       Её голос сорвался на последней фразе, и доктор, обычно столь сдержанная и прекрасно излагающая мысли, стиснула зубы, злясь на свои голосовые связки.       Она чуть не выругалась, прижимаясь лбом к прохладному бортику кровати.       — Ты выстрелила в себя, Джейн, — прошептала она, зажмурившись. — Прямо на моих глазах. Я видела, как ты падаешь, истекаешь кровью и умираешь прямо на моих глазах, и ничего не могла сделать. Ты просто покинула меня, и если ты не вернёшься…       Она сжала неподвижную руку, вцепилась в неё яростно, не желая отпускать и как будто удерживая этим Джейн.       — Ты просто должна. Слышишь меня? Я о стольком не рассказала тебе…       Она вздохнула, пытаясь привести мысли в какое-то подобие порядка.       — Мои чувства к тебе… Я испытываю их уже какое-то время, а может быть, и с самого начала. Но клянусь тебе, что не осознавала всей их силы, пока не увидела, как ты падаешь. Я никогда намеренно не обманывала тебя, Джейни, и никогда бы не стала. И не причинила бы тебе боли. Поэтому я никогда тебя не потревожу. Я знаю, что это для тебя неприемлемо.       Мора стукнулась головой о бортик, раздражённая собственными несвязными фразами. Даже сейчас, когда подруга была в коме, она не могла сказать ей.       Почему бы просто не произнести это вслух? Она сделала несколько глубоких вдохов, выпрямилась на стуле и приняла правильную позу, пытаясь успокоиться при помощи йоги. Тем не менее, когда она в конце концов заговорила, голос был хриплым и дрожащим.       — Я люблю тебя, Джейни. Как лучшего друга и гораздо, гораздо больше. Но это неважно, потому что ты никогда не почувствуешь ко мне то же самое. И я обещаю, что справлюсь с этим. Я не повторю тебе этих слов, когда ты будешь в сознании. Но если тебя совсем не будет в моей жизни — с этим я справиться не смогу. Я просто… не смогу.       Слёзы текли из глаз, и Мора больше не пыталась их сдерживать.       — Пожалуйста, вернись, Джейни. Я сделаю что угодно.       На её губах появилась слабая улыбка. «Выполню любое твоё требование», — тихо повторила она Джейн её же фразу.       Казалось, она больше не в силах произнести ни слова. Поток слёз вскоре прекратился. Мора сказала то, что нужно было сказать, и теперь оставалось только ждать. Как она делала все эти дни, тянувшиеся словно месяцы. Она несколько раз медленно моргнула, гладя длинные тонкие пальцы подруги.       Где-то вдалеке сработала кнопка вызова. Открылись и закрылись двери. Пищал кардиомонитор, шипел аппарат вентиляции лёгких. За окном гудели машины.       Но Джейн оставалась тихой и неподвижной, словно итальянская Белоснежка посреди белого моря. Медленно, но решительно Мора поднялась со стула, опустила бортик кровати и, не выпуская руки подруги из своей, осторожно легла рядом.