Сири и Лулу: Joy Ride

Ослепительный свет фары разорвал ночь. Переливающийся хромом «чоппер» — ревущее, рычащее, огнедышащее чудовище — несся по пустынному шоссе, врезаясь в поток ветра. Полустертые разделительные отметки на дороге сливались в одну пульсирующую полосу, редкие дорожные знаки взблескивали на мгновение, чтобы уже в следующую секунду нырнуть в темноту. Грохот «Харлея» и остервенелый свист ветра разносились на мили вокруг оглушительным сатанинским хард-роком. Просунув руку байкеру в кожаные штаны, Люциус дрочил ему на скорости девяносто миль в час. Они свалили из бара, отчалив на «Харлее» прямо под носом у полиции, и Люциуса до сих пор колотил адреналиновый приход. Это срывало ему башню: он, Люциус Малфой, отпрыск чистокровного семейства, бывший староста школы, подающий большие надежды молодой человек и бла-бла-бла бла-бла-бла, летит на ревущем-мать-его-«чоппере» по ночному-мать-его-шоссе с ебучим-мать-его-байкером из «Бешеных Псов», которому Люциус только что отсосал в сраном-мать-его-сортире, — несется черт знает куда без стыда, без сожалений и — да, старик, именно так! — без денег, с одними лишь колесами, распиханными по всем карманам. Длинные, немытые, иссиня-черные кудреватые волосы байкера били Люциусу в лицо. Люциус толком не видел дороги, — плевать ему было на дорогу — он прижимался к спине байкера в потертой кожаной куртке и жилете с выцветшими на солнце «цветами» и надрачивал его член как сумасшедший. «Чоппер», словно живое существо, изрыгал громоподобные рыки, вибрировал и гудел, такой же сильный, горячий и возбужденный, как и его хозяин. Люциусу казалось даже, что он трахается с ними обоими — с байкером и с его могучим яростным зверем. От незнакомца несло острым мускусным запахом пота, пива, металла и машинного масла; он весь пропитался этим сшибающим с ног духом — от пыльных сапог и затвердевших от грязи черных брюк до маслянисто-блестящих волос. Его кожа, загорелая, продубленная ветром, оказалась горьковато-соленой на вкус, когда Люциус исхитрился провести языком по его шее. От пупка до члена тянулась густая дорожка жестких волос, — Люциус почувствовал их ладонью, когда скользил рукой байкеру в штаны, — а член был обжигающе-горячий, влажный и охренительно твердый — если бы Люциус мог, он бы снова заглотил его прямо здесь, на «Харлее», посреди шоссе. Он просто поверить не мог, — блядь, слышь, как нужно обдолбаться, чтобы в такое поверить? — что вся эта невообразимая хуйня происходит с ним, с ним, Люциусом Малфоем, сыном достопочтенного Абраксаса Малфоя. О, ну и рожа была бы у старого пердуна, если б он увидел сейчас своего пай-мальчика! В ебаной маггловской дыре, на маггловском мотоцикле с маггловским — ха-ха — хером в руке! И с каменным стояком в лосинах — тоже, кстати, маггловских. У Люциуса сердце подкатывало к горлу, когда он представлял, что случилось бы, если б отец узнал обо всем — обо всей адской хрени, что Люциус творил в последний месяц, как будто слетел с катушек. Лучше даже и не думать об этом — а подумать о горячем члене в руке, да, точно, о горячем, сочном, мокром от смазки и пота члене своего ебаря — и о стрелке спидометра, уже перескочившей отметку «100». Сто с лишним миль в час! Ты охуел, парень, мы же разобьемся! Люциуса так и затрясло от смеха. Сдохнуть со вставшим хуем — что за славная смерть! — обхохочешься. И что на него нашло? Люциус и сам не мог понять. Просто всё это дьявольски смешно, старик, понимаешь? — двадцать четыре года, двадцать четыре гребаных года корчить из себя «аристократа магического мира», рвать задницу, оправдывая завышенные ожидания папочки-мудака, отлизывать учителям и папочкиным знакомым, чтобы хренов старый хрыч был доволен, обсираться от страха всякий раз, когда папаше моча ударит в голову поинтересоваться его успехами, — и вдруг, в один день, перебрав лишнего с так называемыми «правильными» друзьями на так называемом «правильном» мальчишнике, спустить всё это в дыру в толчке. Твою-то мать! Они пошли «встряхнуть магглов», только и всего, — «навести на них шороху», как говаривал Люциусов «лучший друг», редкостный урод (взять бы и уебать его тростью! Уебать бы их всех — однокурсников, учителей, «Клуб Слизней», Слагхорна, старого извращенца…). Тогда, месяц назад, на мальчишнике, Люциус подумал: «Почему бы и нет, черт возьми?» Всю жизнь он засовывал свои собственные желания в задницу и, похоже, будет засовывать их глубоко и надежно всю оставшуюся жизнь. Впереди маячила женитьба на постной сучке из «благороднейшего и древнейшего семейства Блэков» — а значит, к старому брюзге-папаше прибавится новая сучья родня, и Люциусу придется отсасывать им всем до конца своих дней. Так почему бы, блядь, не расслабиться хотя бы сегодня? И Люциус надел свой лучший костюм, увешался драгоценностями (брошь со змеей, перстень со змеей, еще одно кольцо со змеей), взял новенькую трость (да, ты угадал, старик, — тоже с ебучей серебряной змеей) — и потащился в какой-то безмазовый маггловский район заливаться маггловской выпивкой. Что было дальше, Люциус помнил обрывками — всё равно что вспоминать вот эту амфетаминовую ночную поездку. Я бы поглядел на тебя, старик, если бы ты всю свою чертову жизнь проторчал в тухлом магическом мирке, а потом вдруг оказался один на незнакомой маггловской улице бухой, обкуренный и с пригоршней охуительно бесполезных здесь сиклей в кармане. Люциус помнил, как набрел на «Снэйков» — вернее, «Снэйки» наткнулись на него, стремные, как мантихоры, и разряженные так, будто грабанули папашин платяной шкаф в Мэноре. У них даже цилиндры были, прикинь! Они и затащили Люциуса в новый, дивный хренов мир — с пригоршнями колес, взрывающими мозг электрогитарами и еблей во все дыры. «Снэйки» сунули Люциусу первую в его жизни дозу — и следующее, что он помнил, было: он дергается, как псих, на сцене под оглушительную какофонию звуков, а толпа каких-то фриков внизу скандирует: «Лу-лу! Лу-лу! Лу-лу!» Люциус сверзился со сцены и полетел вниз, в кипящий маггловский муравейник… Фыркая как сонный зверь, «чоппер» двигался всё медленнее и медленнее, пока, наконец, не остановился совсем. — Ну всё-е-е, блядь, — протянул хрипловато-густой голос байкера. — Приехали. Люциус очнулся. Его рука, переигранная дрочкой, немного побаливала, ладонь была мокрой от спермы. Он и не заметил, как байкер кончил. Хотя сейчас спермы было не так много — уж точно меньше, чем в первый раз (у Люциуса во рту все еще стоял горьковатый привкус). Он вытащил руку и привычно вытер ее об свои лосины. Амфетамин и скорость немного его отпустили, и Люциуса это не особенно радовало. Нет, черт возьми, это его нихуя не радовало — как и перспектива тащиться пешком до ближайшей бензоколонки. Байкер слез с «чоппера», харкнул себе под ноги, поправил член и застегнул молнию брюк. На его груди, на грязно-зеленой футболке, проступило темное пятно пота. — Эй, блонди, давай-ка подтолкни, — скомандовал он Люциусу. Они повели байк по обочине дороги, но от Люциуса было мало толку: он устал, еле переставлял ноги и потел как ниггер — в общем, чувствовал себя хреново. «Чоппер» оказался пиздато тяжелым, шоссе поднималось в гору, а на поджарую задницу байкера в черных кожаных брюках, всё время маячившую у Люциуса перед глазами, у него уже не вставало. Хруст гравия, временами попадавшего под колеса, вернул мысли о папаше: как этот старый пень кряхтит, кашляет и хрустит своими чертовыми аристократическими пальцами, отчитывая Люциуса: «Вы меня разочаровали, молодой человек, — дребезжит он, — ебались в жопу и сосали члены презренным магглам, это непростительно! Хрен собачий вы от меня получите, а не наследство!» — Глянь, блонди, — прервал его размышления байкер. — Вон заправка, мать ее. Люциус поднял голову. Впереди мигал рекламный щит, призывающий путников «подзаправиться» и деликатно сообщающий, что до следующей бензоколонки придется телепаться хрен знает сколько миль. Байкер прибавил шагу. Люциус, который не столько толкал, сколько вис на «чоппере», отстал и побрел следом. Он всё еще не мог выкинуть из башки мысли о папаше — стоило Люциусу протрезветь, как старый пердун сразу же всплывал в памяти, как дерьмо в толчке. Мерлиновы яйца, а ведь Люциус, сколько себя помнит, старался ему угодить! Всё ждал, когда же папочка погладит его по головке за отлично сыгранную роль — роль идеального сына и отпрыска чистокровной семьи. И чего, спроси меня, он дождался? Именно, старик. Хрена собачьего. И когда Люциус — обновленный Люциус, дьявольский и божественный Лулу Слиппери из «Silversnake», — заставлял зал реветь и визжать от восторга, в глубине души он все равно не мог избавиться от подозрения — а не играет ли он роль даже сейчас? Роль Лулу Слиппери, отвязного глэмера, способного каждое свое выступление превратить в ошеломительное и развратное шоу. Что, если свобода, до которой он, наконец, дорвался, на самом деле — всего лишь новая тюрьма? «Полный пиздец», — мрачно подумал Люциус. Толкая присмиревший «Харлей», они подкатили к заправке. Пока байкер возился с баком, Люциус, укрывшись за колонкой (хрена с два он будет делиться), вытащил пару колес. Люциус уже привык закидываться не запивая и, без труда проглотив, выполз из своего укрытия. Байкер всё еще заливал бак. — Эй! — бросил он Люциусу. — Слышь, блонди, курево есть? — Нет, а у тебя? — быстро ответил Люциус, здорово испугавшись за свои бесценные колеса. Байкер поднял голову и с прищуром посмотрел Люциусу в лицо — похоже, не поверил. «А этот маггл красив, сукин сын, — подумал Люциус, рассматривая свое новое «приобретение»: черные волосы и светло-серые глаза с чертовщинкой, тонкий нос, твердые обветренные губы, упрямый подбородок; поджарое тело и длинные крепкие ноги. — Красив, клянусь Мерлином… И хер у него будь здоров». — Слышь, блонди, — снова начал байкер. — А ты мне не пиздишь? Чтоб тебя, бля, драконья оспа взяла, — выругался он вполголоса (по ходу, и в самом деле приспичило закурить). Люциуса так и долбануло. — Драконья… Что?! Ты… Ты что, маг?! — вскрикнул он идиотским петушиным голосом — колеса уже начали действовать. С пару секунд байкер и Люциус, оба прихуевшие, пялились друг на друга в ярком неоновом свете заправки. Вдруг байкер хлопнул себя по бокам. — Еба-а-ать! Ты же Люциус! — узнал он. — Нихуя себе! Хренов Люциус Малфой, староста школы! И давно ты так развлекаешься? Мажешь ебало косметикой и отсасываешь незнакомые хуи в сортирах? Люциус промолчал — наверно, счел этот вопрос слишком неучтивым, чтобы на него отвечать. — Люциус-хренов-Малфой, мать твою! — продолжал веселиться байкер. — Любимчик Слагхорна! Образцово-показательный отпрыск чистокровного рода! Ты ведь не помнишь меня, да? Конечно, откуда тебе меня помнить, ты же плевать хотел на сраных гриффиндорских сопляков. А, Малфой? Не узнаешь? Я Сириус, — байкер шагнул к Люциусу. Тот отшатнулся. — Сириус Блэк, сын Ориона и Вальбурги Блэк. Вспомнил? Люциусу тянуло блевать от всего этого. Чертов бар, чертов сортир и чертов байкер, оказавшийся напоминанием о магическом мире, сучий призрак. Но колеса уже начали делать свое дело, и Люциусу хотелось думать о чем угодно, только не о своей проебанной репутации. «Положил я на то, кто ты такой, приятель, — подумал Люциус, забираясь на байк позади Сириуса. — Да хоть Хельга Хаффлпафф, мне похуй! Главное, чтобы колеса никогда не кончались». Заправщик, сопляк лет шестнадцати, выбежал из магазинчика, где до этого дрочил на засаленный порно-журнал. — Эй, стойте! — крикнул он (даже свои вонючие джинсы толком не застегнул, мелкий засранец). — Ребята, а платить кто будет? Сириус «пришпорил» своего зверя и в эффектном — даже пафосном — жесте поднял руку в кожаной перчатке, показав парнишке средний палец: — Отсоси, сучонок! Полыхнув хромом в неоновом свете заправки, «чоппер» с громовым раскатом вырвался на шоссе.