20-летие питер пэна

велосипед мчался с сумасшедшей скоростью. руки вцепились в руль, боясь случайно отпустить и соскочить с дороги — на камни, бревна, грязь — и, вероятнее всего, разбитые локти, колени и, может, нос. прокрутить целый круг педалью не получается: нога соскакивает от скорости. пальцы мягко жмут на ручные тормоза, иначе одно резкое движение — и полетишь через руль, разбивая асфальтом лицо. девочка расслабила мышцы и поставила ноги на педали. перед ней ровной лентой выстилалась дорога вниз, окаймленная густыми лесами, через щели которых пробивалось вечернее солнце. волосы лезли в лицо, но убрать руки с руля казалось таким самоубийством, что девочка лишь крепче сжала пальцы. ее лицо трогал, целовал и обнимал ветер, теплый, мягкий, шелковый — и она от удовольствия прикрыла глаза. — эй, эй! осторожно! — полосал шум леса и ветра чей-то голос. она обернулась — и почувствовала, что теряет контроль. руль задрожал, завертелся, велосипед повело вправо, и, только услышав звук трущейся об асфальт шины, она крепко зажмурила глаза. услышала трель колокольчика на руле велосипеда, врезавшегося в дерево, и быстро почувствовала, как саднит нога. и лоб: она осторожно, не открывая глаз, коснулась пальцами эпицентра боли и шикнула: царапина небольшая, но открытая, еще и грязные руки... колено кололо все больше. в голове стучали тяжелые барабаны и больше всего хотелось приложиться ею о ближайший пень. подняться не было сил. девочка лежала, распластавшись на измятой траве в странной позе, с боевыми ранениями в двух местах. голос, тот самый голос, что предупреждал ее об осторожности, негромко окликнул и тут же уронил взгляд на бегущую по ноге струйку крови. — помогите мне встать, — глаза она все не открывала и нижнюю губку от боли кусала, надеясь, что перед ней не мальчик, в которого можно влюбиться, а взрослый мужчина, которому можно разве что пожать руку. — пожалуйста. теплая ладонь легла на заднюю часть ее шеи, подняла волосы, чтобы нигде не прищемить; придерживая за лопатки, помогла полусесть. — ты как? — живая. — открывай глаза. — не хочу. — ты, наверное, ударилась головой. если ты сможешь открыть глаза, то не ударилась. открывай. она закусила губу сильнее. один раз крепко зажмурилась — и открыла. пространство заполнилось белыми ослепляющими пятнами, и она защурилась. — нет, нет, терпи, привыкай к свету, — голос звучал в дыму; словно не на расстоянии ладони от нее, словно где-то не здесь, словно через несколько пуленепробиваемых стекол, через воду и огонь, где-то совсем недосягаемо, где-то так далеко… — эй, ты не отключилась? голова кружилась, но девочка постаралась быстро открыть глаза и смело посмотреть на спасителя. мальчик… черт возьми! первым, что она заметила четко, были движущиеся губы: пухлые, налитые здоровым розовым тоном, шевелящиеся небыстро и немного. когда белые пятна перед глазами слились с темно-зеленым пейзажем и глазные яблоки не болели, мальчик показался ей очень милым. с темными волосами, лежащими беспорядочными волнами, со светлыми голубыми глазами, такими яркими, такими… даже странными — как у собачек хаски: смотришь — и пугаешься, пусть и красиво. потом она заметила серую футболку, зеленые шорты, следы травы на коленках, синяк на правом плече, царапину на левой ноге… и рассматривала она его долго, рассматривала, чтобы запомнить как можно больше, словно это было очень важно, словно этот человек перед ней — важная фигура рассказа ее жизни, — но мальчик положил две теплые ладошки на ее щеки и заставил смотреть только вперед, ему в глаза. — эй. как зовут? она молчала, не нагло, но и не напуганно; молчала, будто бы было дело поважней идентификационных вопросов. — ладно. тогда меня тоже никак не зовут, — он вздохнул и убрал руки с ее лица. — ты чувствуешь себя как? идти можешь? я отведу тебя в медпункт, тут, недалеко, я знаю. она угукнула и кивнула головой. мальчик довольно улыбнулся, привстал, потянулся и подал девочке руку. она оглянулась, боясь, что встать не удастся, но поднялась. поднялась, зашаталась от головокружения, снова зажмурила глаза — и открыла: мальчик поднимал велосипед.

***

— я сейчас, — ее холодные ручки с тонкими пальчиками схватились за столешницу, и она, совсем не заметно пошатываясь, встала. шло пять, десять, пятнадцать минут— мальчик застучал по столу. как тихо хлопают двери ванной, он слышал отчетливо, как вдруг забежала средняя струйка воды из-под крана, как... он подорвался — ножки стула противно заскрипели по половицам. крепкий кулак, поначалу негромко, затем все сильнее и сильнее, застучал по деревянной двери, и уверенно-нежное «милая, милая, открой» ютилось в щель меж комнат. он надавил на ручку так, что та соскочила с его уже вспотевших ладоней, и погрузился в мягкий желтый свет их крошечной ванной. она стояла на коленях. пальцами левой руки придерживала падающие на лицо волосы, два правой — толкала в глотку. ему в глаза словно ударил холодный белый свет — совсем не такой, как в комнате, — на веках — пятна, изображение взорвалось булькающими язвами; он, сам того не понимая, опустился на колени и протянул руки к каштановому фонтану прямых волос. она громко вырвала на руки: свою, его — на стену, белый ободок унитаза, крышку, пол. она хрипло застонала и глухо закашляла, и рука без сил упала на керамически холодный унитаз. — как, как я не догадался об этом раньше, как я… черт, — его руки сжимали хрупкие плечи, он развернул ее к себе, уткнул лицом в грудь, и губы крепко прижались к волосам. — я умоляю тебя, не молчи об этом, слышишь, не молчи, милая, не мол… — крошечные слезки разбивались о темно-зеленую плитку, и пальцы безочередно хватали кромку футболки. — эй, эй, посмотри на меня, пожалуйста, — шепот путался в ее волосах, и слабое тело мякло в руках. она крепко зажмурила глаза — и не открыла. и ни одного звука стертой шины, чтобы предупредить ее о вот-вот грядущем падении.