Чернильное сердце

Начинать в новый год жизнь с чистого листа? Знаю, умею, практикую. Без особого успеха, правда, раз эта традиция продолжается неоднократно, но от дурных привычек избавиться сложнее чем вывести нанесенные белила из холста — те все равно переедят любой цвет, как наши недостатки пожрут любое стремление измениться к лучшему. И всё же это не повод отчаиваться или ставить на своих попытках крест. Как человек чрезвычайно упрямый и располагающий вагоном времени, я люблю усложнять свою жизнь, так сказать, разбавлять ее вялое течение волнами либо водоворотами, а то и целыми бурями с грозами. Я вообще авантюристка по натуре — просто хлебом не корми, дай ввязаться в какую-то аферу или найти приключение на задницу. Хоть зад у меня — так себе, на такой тощий мало кто клюнет. Бззз. Бззз. Бззз. А нет, есть еще такие придурки. Виброзвонок уверенно продвигал телефон по столешнице к самоубийству, хотя лучше бы самоубился тот, чье имя высвечивал экран. — Мика, выслушай меня! — Пошел к черту, Рю!!! Телефон отправился прямиком в… Нет, разбивать подарок, хоть и теперь бывшего парня, было как-то нехорошо, чересчур экспрессивно для импрессионистки. Потому вместо стены телефон впечатался в спинку дивана и подвергся мгновенному подушкопаду: с въедливого Рюнноскэ станется трезвонить мне до самой зари, желая испортить праздник нам обоим, хотя в одном я была уверена — он ни за что бы не приперся поганить его лично. Самовлюбленный маменькин сынок, он предпочтет ныть до тех пор, пока кто-то сам не сдастся в его пользу, а вот совершать деятельные поступки — о, нет, это вовсе не для него, типичного представителя офисного планктона. «Ну и пошел он, действительно!» — захлопнула я дверцу кухонного шкафчика, доставая приборы для ужина в одно лицо. Далее черед для встречи с моим любопытным носом настал и для холодильника: — Моти, осети… Как всегда всё по-домашнему скучно, тривиально и… О, шоколадочка! Вот это я люблю. Иди-ка сюда, моя дорогая! Вообще-то я не сильно люблю встречать Новый год: эта ночь — лишь определенный рубеж перехода от чего-то старого к чему-то новому в моей жизни. Например, переезд в Токио семь лет назад. Или диета пятилетней давности. А эксперимент со сменой цвета волос три года до этого? Каждый новый год для меня — просто полотно еще ненаписанного творения, в котором я могу творить всё, что только захочу, стараясь за год либо превратить его в шедевр, либо в который раз выбросить к чертям — как очередной неудавшийся черновик. Я шумно выдохнула, закатив глаза. Скепсис вместо крови в венах презрительно зашипел, зашуршал опять змеиным языком о том, почему мне сложно находить контакт с людьми. Именно такие высокопарные параллели, что порой просачивались не только на картину, но и вслух в приступе особливой задумчивости, вводил в ступор большинство простоватых обывателей, привыкших слышать от современных девушек одни «угу» да «ага», «да, слушаюсь», «господин…», «госпожа…», «простите, что дышу, раз и вольно выражать мысли мне не следовало бы…» Я цокнула, снова закатывая глаза: примитивизм меня всегда раздражал — всё-таки я работаю с куда более сложными направлениями, вот почему это самое «порой» постепенно заменилось на слово «чаще», а из задумчивой романтичной особы я превратилась в уютно чувствующую себя в шкуре ехидны язвы. Мне — слово, я — десять, мне — доказательство, я — только свою правоту в ответ, мне — вопрос, я… Ну нет же, чтобы просто ответить, как большинство нормальных людей? А я обязательно огрызнусь или вопросом на вопрос отмахнусь. Фьюх… да, такова я во всей красе! Вдохнула, выдохнула, и стеклышко бокала, наполненного холодным шампанским, запотело. Пригубив шипучки, по традиции провожая уходящий год алкоголем — глупая, надо сказать, традиция, учитывая и то, что все японцы по ней должны хлестать это горько-кислое саке, — я всё равно поморщилась и передернула плечами, даже бокал отставив от себя подальше. Упиться в одиночестве я всегда успею, как и наесться досыта, но нужно ведь было как-то и морально насытиться? И ноги сами собой утянули меня в мастерскую. Запах растворителей, красок, лаков и сырости еще не просохших до конца полотен привычно защекотал ноздри и заставил едко усмехнуться: многие друзья, вваливаясь в мое рабочее царство, с криком и зажатым носом убегали прочь прямо с порога. «Слабаки», — просияла я и краем ока отметила вновь не закрытую прилежно банку ацетона. Ну, подумаешь, забываю я иногда о некоторых весьма вонючих жидкостях, вот и нечего соваться в берлогу гения. Да-да, это я о себе так скромно, о себе — рисующей всякую… — …мазню! — Это мягкий перевод. Ну раз уж решение начинать жизнь с Первого января как с чистого листа принято окончательно и бесповоротно, то почему бы в наглядности не подготовить себя к этому? Например, отправить в мусорную корзину из этюдника все идейно-корявые зарисовки и устроить из них праздничный костер? Благо, металлическая корзина позволяла это сделать, а если подлить маслица в огонь — так вообще это убожество радостнее затрещит. Так, что еще? Я обернулась вокруг своей оси, критическим оком обводя мастерскую на предмет нелепых на мой взгляд работ. Вообще-то, быть сверх меры самокритичным — это нормально для художника. В самом деле, ну что красивого в этой унылой горе? Фудзияму кто только не рисовал с любой стороны и в любой сезон года. А в этой блеклой сакуре что? «Такие картинки только в магазинах для туристов и втюхивать!» А вот это что вообще, что, я вас спрашиваю?! Я нервозно потерла подбородок несколько раз. Рю, конечно, тот еще говнюк, но красив, зараза! Тонкие брови в разлет, острые скулы, взгляд — гордый и колкий в одночасье, ну, а о длинной челке я вообще умолчу. Фетиш у меня на них, и на длинные челки, привносящие таинственность, скрывая зеркала души, и на парней с мягкими шелковистыми волосами. Ну вот реально, это же такая редкость и редкость приятная, сравнимая по удовольствию только с прикасанием к новым кисточкам из беличьих шерстинок, м-м-м! — Действительно, прелесть какая, — промурлыкала я далее, покрывая щеткой густой охрой рожу Рю через весь его портрет. Прошлое — это история, и если идти вперед, в будущее, то сожалений о том, что когда-то было, не должно оставаться никаких. Я спрятала «подправленный» холст поглубже в стенной шкаф и выставила на мольберт свежий, чистенький. Кисть отправилась в банку с растворителем; догоравшие листы в корзине сердито зашипели под маленьким водопадом из недопитого ранее чая. Убираться в мастерской не хотелось: она и так пребывала в должном творческом беспорядке, поэтому я тихонько закрыла дверь за ним. Сегодня ночью пускай краски по мне поскучают немного. Праздник всё-таки, да еще какой. Даже у художников с вольным графиков есть выходные, совпадающие с общепризнанными, приближая нас хоть на немного к нормальным людям. Итак, что же делают нормальные люди в канун Нового года? Ах, верно! Люди требуют хлеба и зрелищ. Оттерев экран телевизора от пыли рукавом, я притарабанила на журнальный столик свой «праздничный ужин»: шоколад, мандарины и чай. Всё более съестное отправилось дожидаться боя храмовых колоколов за дверцей холодильника. Если к рассвету я конечно не усну. — Что еще? — плюхнулась я на диван, который, потревоженный движением, сотряс гору из подушек и выплюнул наружу, точно сработавший вулкан, забытый мною мобильник. — Двадцать восемь пропущенных? Ты бьешь свои рекорды, Рю, — криво ухмыльнулась я, уже внося этого «маньяка» в черный список. Без него в списке часто используемых контактов осталось немало человек, которым следовало позвонить и поздравить с весельем. Новогодние открытки ведь поднесут всем только к утру. Расправившись с телефонными разговорами с родственниками и друзьями, я удобно устроилась на диване, пытаясь сконцентрироваться на действе в каком-то телевизионном шоу. Слабо понимая, что там происходит вообще и кто все эти странно одетые люди, я невольно подумала о том, как же дико отстала от реальной жизни, но, видимо, это был бич всех творческих людей, живших в своем маленьком мирке, схожем на разрисованную их идеями раковину. Из такой красоты, дышавшей вдохновением и мечтами, конечно же никуда не хотелось выбираться, тем паче в непонятный мир, который — вроде и не нарисованный, но отдавал такой искусственностью в сравнении с которой любая, даже самая пестрая и глупая детская книжка казалась в разы живее, полноценнее, интереснее. Чего уж говорить о масштабных работах по типу… манги. Мой взгляд зацепился за привычное чтиво любого японского школьника. Именно со своей школьной поры я тоже вела свою коллекцию, которая нынче насчитывала не одну историю и далеко не пару сотен томов. Яркие, красочные корешки сборников призывно подмигнули мне, и я, словно по чьей-то подсказке, выросла перед полкой с одной из любимых манг — «Bleach». — А ведь это даже весьма символично, — подумала я, сгребая в увесистую охапку особо понравившиеся тома и бегло их просматривая навесу. Вот — начало: Ичиго только становится временным синигами, притом что он был им рожден изначально. А вот — его динамичная схватка с Бьякуей близ холма Сокьоку. Первая крупная битва, выигранная Ичиго практически на последнем издыхании, первое из его законченных приключений, в котором он не только спас дорогого ему друга, Рукию, но и доказал свою несломленность… В сердце растеклось тепло, запросившееся на губы улыбкой. Телевизор был стремительно позабыт, ведь что могло быть лучше увлекательного чтива на ночь? Я живо щелкнула на «Off» на пульте и снова погрузилась в зачитанные до дыр страницы манги, которая спустя пятнадцать лет подошла к концу. Не самому лучшему, как по мне, но от этого любви к героям Бличевселенной у меня не стало меньше, равно как и уважения к их создателю. Преклонение перед Кубо-сенсеем в мои юношеские годы порой доходило до нескрываемого фанатизма, но теперь, повзрослев, угомонившись и найдя себе занятие не менее интересное и значимое чем стезя мангаки, я искренне восхищалась человеком, художником, творцом стольких миров и персонажей, ставших не иначе как его неотъемлемой частью жизни. Пятнадцать лет! Я взглянула на томики, попавшиеся сверху. Кучики Рукия, Куросаки Ичиго, Ичимару Гин и многие другие — Кубо столько лет жил бок о бок с этими ребятами… Эх, это просто фантастика! За окном послышался первый из ста восьмидесяти ударов колокола. Буддийский храм находился в черте моего квартала, и можно было бы туда прогуляться в первые минуты наступившего года, облачившись в нарядное кимоно, вытащив в компаньоны соседа, зануду-айтишника, чтобы загадать желание и брякнуть в бубенчик для верности, чтобы ощутить всё волшебство сегодняшней ночи, чтобы вновь почувствовать себя маленькой девчушкой, верившую в чудеса, но… прошлого не вернешь, всё случается в точно положенное время и в точно заданном месте, из которых не существует пути назад. — За курс только вперед, — провозгласила я тост чайком, — кампай! — и осушила чашку до дна. Прижав к груди свое бережно собираемое сокровище и предавшись трогательному флеру сентиментальности, я откинулась на диванные подушки, щуря глаза довольным котом. Я не торопилась спать: в мыслях витали картинки из манги, которые не нужно было оживлять в памяти — множество из них жили у меня в голове. Повзрослевший Ичиго времен Завершенной Гецуги Тенсё, или Ичиго, кхм, папаша. Рукия в снежном облачении своей Хакка но Тогаме или в капитанском хаори. Гин… в миг своего стремительного ликования, когда он поразил Айзена Камишини но Яри, или сраженный, орошенный слезами Рангику. Эх, и почему Кубо-сенсей не спас его?.. Я бы спасла. Непременно спасла бы такого персонажа!.. В темно-синей, пролившей чернила, ночи закружились белые хлопья снега. Я не знала, почему в голову пришли именно эти трое, когда «Bleach» изобиловал уймой других моих любимых персонажей, но, как ни гнала от себя образ решительных глаз Ичиго, смело сжимавших катану ледяных пальцев Рукии и пресловутую убийственно-лживую ухмылку Гина, не могла от них отделаться, ощущая столь сильное чувство груди, которое всегда заставляло меня сорваться с места и нестись в мастерскую, лишь бы удержать свое вдохновение за хвост, точно норовившего куснуть дикого лиса. — Нет. На сегодня — отдых, — приказала я себе и поворочалась на диване, чтобы занять более удобное место. Сон согревал потеплее любого пледа. За окном мазками метели стала рисовать свои шедевры зима, я же — отдала все спонтанные идеи на откуп воображению. «Хотела бы я нарисовать хотя бы раз какую-то страничку из „Bleach“…» — Это мое желание, очевидно, было самым невозможным из всех ранее мною загадываемых, ведь даже розового живого слона, хи, друзья умудрились мне однажды найти на спор. И ничего, что выкрашенного вручную. Где-то вдалеке послышался призрачный сто восемьдесят первый удар колокола буддийского храма. Мое дремавшее сознание скептически выдало на загаданное: «Че-пу-ха».