Фантом

Чиж&Co – Фантом Kadebostany – Crazy In Love Cris Velasco and Sascha Dikiciyan – Falere's grief Испещрённая частой вуалью микроскопических порезов подушечка пальца медленно провела по холодной гладкой переборке; странно – на ощупь до блеска отполированный авиаль казался осклизло-влажным, словно истекающим стылым конденсатом, вопреки всем доводам логики. Наверное, так взвинченный смятением рассудок стремился исказить реальность, превращая небольшую и неуютную, освещённую двумя тусклыми диодами, но вполне сносную камеру в сырой затхлый донжон давно канувшей в небытие эпохи Средневековья. Узкая, едва ли бы вместившая взрослого и атлетически сложенного мужчину откидная койка аккуратно застелена однотонно-сероватым чистым бельём, и в изголовье, прикрытая тонким одеялом, лежала плоская подушка, но узник ей предпочёл крошечный, метр на полтора уголок пола напротив надёжно запертой двери. Он откинулся затылком на стену и сидел, смежив веки – по венам его медленно разливалось тягучее ожидание, и кровь, опустошённая адреналиновой бурей, выхолощенная усталостью, из молекулы в молекулу переносила бравадное, смешанное с упрямством смирение. Он отчётливо слышал, как по длинным коридорам нижних палуб космической станции, вкрадчиво шелестя о металл гибкой подошвой армейских сапог, ступает его нескорая, вероятно, но неизбежная смерть, и развлекался тем, что за своих палачей изобретал всё более изощрённые способы убийства. Ерунда, разумеется. Талленны слишком рациональны, чтобы упиваться чрезмерной жестокостью; они, необходимо отдать им должное, не кровожадны, военнопленных без причины не пытают и не расходуют ограниченные в космическом пространстве ресурсы понапрасну – утилизируют быстро и безболезненно. Как мусор. — Капитан, — невнятно донеслось из-за гермодвери. Пленник насторожился, поморщился от боли, новой вспышкой взгрызшейся в раскуроченную плоть, и подался вперёд, прислушиваясь. — Откройте камеру, — озвучил негромкий, вибрирующий властными обертонами голос. Мимолётной секундой спустя массивные створки, изолирующие компактный тюремный блок, с неуловимым шипением спрятались, являя пронизанному любопытством взгляду заключённого высокого статного талленна в форме астроавиационного корпуса. — Адам Дженсен, офицер флота республики Манари, — произнёс он отстранённо. — Та’дор приговорил вас к смерти. — Удивили, — с пренебрежением фыркнул Дженсен, неловко, ладонью прижимая тугую фиксирующую повязку к плечу, поднялся и гордо вскинул подбородок. — А я-то рассчитывал, что военная каста Талленна принесёт пламенные извинения за недоразумение и с почестями отправит дорогого гостя домой. — Та’дор не приносит извинений, — невозмутимо парировал капитан и, приблизившись, замкнул вокруг запястий офицера громоздкие магнитные кандалы. — Следуйте за мной. — О, так это вам выпала честь вышвырнуть меня в космос? — поинтересовался Адам, вскинув бровь – в вопросе его звенела снисходительная издёвка, но под саркастичным апломбом и провокацией, нахально брошенной врагу в лицо, невесомым шёпотом серебрилось… сожаление? Не страх сгинуть в вакуумном пластиковом мешке, с ускорением направляющемся к своей могиле, на орбиту прожорливой красной звезды, не безвольный протест, справедливый и правильный для тех, кто жаждет любой ценой выжить, а некий призрачный флёр полынной удрученности, огорчения, безвекторного и абсурдного – офицеру-манарис, обречённому на скорую гибель, не всё ли равно должно быть на то, кто оборвёт его дыхание? Молиться надлежало ему. Падма просить о милосердии и у Вайшванара искать сострадания, обращаться к богам, препоручив вьющийся в водовороте сансары атман перерождению, а не взирать на палача своего с недоумённой меланхолией – но он, неспешно вышагивая по палубе чуть позади, взирал в заведомо смехотворной надежде поймать хоть тень его эмоций. Хоть что-нибудь… дело другое, что талленн, сопровождавший его до утилизационной капсулы, был истинным сыном своей нации – вопиюще-хладнокровным и бесстрастным, как андроид – и потому на очередную дерзость со стороны манарис лишь одарил его неподъёмным взором, изливающим столь явственное презрение, что по широкой спине Дженсена, от загривка к пояснице, рассыпалась горсть липких мурашек. — Да. Не такими Адам знал эти глубокие, преисполненные отчуждённости зелёные глаза. На Манара Прайм, самой крупной и густозаселённой планете солнечной системы, обращающейся вокруг огромного гелиевого светила, в глубоких пещерах, образовавших невообразимые по протяжённости и глубине подземные коридоры, растёт уникальный вид высокоинтеллектуального мха, Stella Lumine – учёным республики так и не удалось понять систему мышления этого загадочного существа, однако устойчивую связь на уровне примитивного бинарного кода бриофит охотно поддерживал. Адам – не бриолог, и к науке отношение имеет весьма отдалённое, но в тот вечер, в тот грандиозный момент, когда он, шальной и слегка во хмелю, на одной из многочисленных шумных улиц Кейдры сплёлся с озадаченно хмурящимся талленном в визуальном контакте, он молниеносно вспомнил голографические съёмки, что учитель ксенобиологии транслировал нерадивым ученикам, мечтавшим о полётах в глубокий космос, и потрясающую воображение игру оттенков и полутонов, по плотному живому ковру выписывающую фантасмагорию многоцветья. Короткие и мягкие, вспушённые миллионами тончайших ворсинок листья люминесцировали, стоило только коснуться их – тактильно или ментально, не имело значения – и мох «отвечал». Считывал из сознания основную пригодную для собственного восприятия информацию и реагировал на присутствие в соответствии с намерениями или настроением гостя: предупреждал кислыми возгласами от 620 до 740 нанометров, просил синим и утешал тем, что приятнее. Адам любил зелёный… и, отлучённый от родного солнца, семьи и друзей, от его единственной искренней страсти – Манары – в оглушительной проникновенности оливы и палой листвы, малахита и армейского хаки вдруг нашёл многократное эхо по велению службы недоступной ему родины. Конечно, он догадался, что обладатель этого головокружительного взгляда – талленн, странно было бы не догадаться, учитывая его рост, комплекцию и цвет волос. Талленны все как под копирку вылеплены, доминирующие гены и всё такое; и по всем канонам воинской службы ему тогда следовало проигнорировать заклятого врага свободной республики Манари, но Адам не сумел. Виной ли тому муторная меланхолия, преследовавшая офицера в безмолвных полётах, или карнавальная суета Кейдры – нейтрально-политического астероида буферной зоны, веками отделяющей враждующие государства – но он остановился. Не побрезговал завязать диалог, не решился признаться, что он – манарис, не отпустил после… Улыбался, наблюдая, как сквозь выпестованную идеологией и для представителей та’дор неотъемлемо-обязательную маску флегматичности невольно просвечивают неподдельные любопытство и любознательность, как на веснушчатых щеках пропечатываются мальчишеские ямочки и от внешних уголков век к вискам лучится веселье. Как венка у круглого ворота форменной футболки трепещет участившимся пульсом. Повторял его короткое имя – Дин – хлёстко, и громко, и на томном выдохе выпевая. Провёл с ним самую ошеломительную ночь в своей юной ещё для долгожителей-манарис жизни и никак не мог вникнуть, отчего обрамлённые густыми светлыми ресницами глаза, зелёные, как радушное приветствие Stella Lumine, манят и влекут, мягко мерцая энигматичной тайной, и почему в глубине огромных чёрных зрачков плещется нечто, угрожающе близкое к безграничной преданности. Капитан остановился на мгновение, активировал проекцию экрана персонального виртуального интеллекта и двинулся дальше, медленнее, параллельно набирая на голографической клавиатуре какие-то длинные строки кода. Адам больше не тратил силы ни на то, чтобы задеть своего надсмотрщика, ни на то, чтобы завязать с ним беседу – в конце концов, попытка разговорить фонарный столб и то более результативна, да и какой в том смысл? Что он ожидал услышать, на что рассчитывал? В груди медленно, с садистическим восторгом обида погружала острые зубки в рёбра, и Адам злился на себя за то, что унизительно реагирует на полное безразличие человека, с которым их связывало общее прошлое. Шитое белыми нитками лжи, украденное тайком от командования и сослуживцев, выцарапанное у совести прошлое… сладкое и истомой нашёптывавшее древние предания на мёртвых языках. Мимо них, почтительно склонив в адрес капитана голову, прошёл солдат, и манарис мстительно хмыкнул, заметив то, с каким практически священным трепетом молоденький подчинённый поприветствовал Дина; ещё бы, дьявольщина, ведь нет в культуре талленнов статуса более высокого, чем офицер астроавиации, и нет более уважаемой прослойки, чем кшатрии. Каста воинов, та’дор – у них своё мировоззрение, не поддающаяся логике и анализу, пугающая простотой и категоричностью философия, жесточайшие требования к поведению в быту и на службе и почти селективный отбор, принадлежность к та’дор не переходит по наследству, но тот, чьё имя из поколения в поколение избирается, как у талленнов принято, в касту, для сородичей приравнивается едва ли не к мирскому воплощению Агни, бога огня и сражений… Четыре ступени предков Дина по отцовской и материнской линии были кшатриями – он сам как-то обмолвился в одну из тех плавно перетекающих в рассвет ночей, когда не знал, что делит постель с манарис – и, учитывая этот немаловажный факт, несложно представить, как перед ним благоговели сослуживцы. Знали бы они, как их драгоценный капитан чувственен и порочен; знали бы, что холодность и хладнокровие его за закрытыми дверями мотельного номера размером с королевских габаритов кровать не стоит и выеденного яйца, чёрт побери, если бы только они могли видеть, как высокие скулы пылали пунцовым румянцем, а кончики пальцев мелко дрожали в испепеляющем нетерпении!.. «Лицемер», — мысленно процедил Дженсен и, прищурившись, скрипнул зубами. Они никогда ничего друг другу не обещали. Случались минуты, когда Адам был наверняка убеждён, что талленн появляется на Кейдре исключительно ради смачного перепиха – немногие серые сектора Рукава Персея талленнский и манарийский флота патрулировали совместно во избежание политического давления на нейтрально настроенные фракции, не обладающие собственными военными подразделениями, и, вопреки строжайшему запрету командования на нерегламентированное взаимодействие между личным составом, отдельные представители республик в буферной зоне, так или иначе, вынуждены были контактировать. В случае с ними подобные «нерегламентированные контакты» случались нечасто, трижды-четырежды в год у них пересекались дежурные вылеты… и тогда они использовали каждый миг, чтобы всласть накувыркаться; встречались в клубе, где впервые вместе пили, просто приходили туда и ждали – подчас напрасно, но всегда возвращались. Адам не понимал, почему возвращается Дин, не понимал, почему сам из раза в раз с маниакальным упорством идёт в не самое, прямо скажем, презентабельное заведение, и иногда до утра сидит, гипнотизируя входную дверь. Наверное, чтобы несколько лет спустя, во время априори провального налёта на одну из подконтрольных талленнам рудодобывающих станций потерять управление своим размозжённым плазмой «Фантомом», катапультироваться на неисправной капсуле и сдаться в плен капитану астроавиации, та’дор Дину. Падма, мать-покровительница Манари, ехидно улыбнулась ему, не иначе. Неспешный поток его мыслей прервал внезапный, как гроза декабрьским утром, апперкот – зубы, клацнув друг о друга кромкой, скрошили эмаль, а рот немедленно наполнился кровью, щедро брызнувшей из прокушенной изнутри щеки. Одной рукой прижав Адама к переборке, талленн бесстрастно осыпал неспособного дать отпор офицера мастерски поставленными ударами, и ни единый мускул не дрогнул на его красивом лице. Не стали чаще мерные длинные выдохи, не увлажнился лоб утомлённой испариной и, Дженсен, беспомощно барахтаясь где-то на тонкой грани между реальностью и обмороком, поставил бы всё своё нехитрое имущество, что и сердце, как и минуту назад, сокращалось веским умиротворённым пульсом. В солнечное сплетение, размазывая лёгкие о грудную клетку, врубилось колено, и вокруг шеи, беспощадно вминая кадык в трахею, стиснулись сильные пальцы. Адам сипло выпихивал из горла кислород крошечными порциями и, часто смаргивая с ресниц густую киноварь, щедро сочащуюся из рассечённого виска, в изнеможённой апатии созерцал ломкой статикой замершего талленна – тот нависал над ним, как Немезида, и с уст его как будто рвались какие-то слова наотмашь, но, просеянные сквозь сети непреложных традиций и жёстких табу, оседали едким пеплом на голосовых связках. Он молчал… потому что обязан молчать, потому что считает это правильным: прятать истину, что рвёт мускулы ядовитыми чувствами, а Адам так истошно желал знать, о чём он думает, когда, не мигая, таращится на него своими грёбаными бездонными глазищами, что за тени вьются в глубине чёрных зрачков, жадными провалами непроглядного мрака сожравших тёплый колер ясной радужки. Никогда прежде он не видел Дина столь двойственным и – чёртов парадокс, с ним вечно так! – столь однозначным. Туго намотав воротник перемазанной гарью рубашки на содранный, обагрённый застывающим алым кулак, капитан притянул Дженсена к себе – между ними не протиснулся бы и волос – и скороговоркой произнёс: — Через восемьдесят секунд отключится видеонаблюдение. В инженерном отсеке, прямо под диагностическим пультом, есть аварийный люк, через него ты попадёшь в доки. К четвёртым стапелям пристыкован мой «Серафим», запуск и разрешение покинуть станцию я обеспечу. У тебя максимум четверть часа, чтобы соскользнуть в варп. Не мешкай, — Дженсен ощутил, как в ладонь ему ложится крошечный хьюдер. — Здесь аутентичное аудио моего голоса. Если флот запросит идентификацию, подключи его к ВИ. Адам, покривившись, натужно сглотнул отвратный металлически-ржавый привкус и с недоверием посмотрел на талленна – эталонного отпрыска нации, не склонной ни к милосердию, ни к безрассудству. Капитана та’дор, мгновением прежде тонким слоем размазывавшего его по глянцевому авиалю. Дина… действительно, кажется, бывшего его любовником, принявшим на себя обязательства, сопутствующие любой связи, как талленнам и следует. Они никогда не пренебрегают ответственностью, долг для них превыше всего… даже такой, получается? Два дня назад, когда манарийскую личную аварийную капсулу, искорёженную взрывами, отбуксировали в станционные доки и вскрыли, он отчётливо видел в глазах капитана, так мастерски подбившего его «Фантом», разгневанное негодование, молниеносно переросшее в максималистичную ненависть, и утопал в жгучем стыде и самобичевании. Чувствовал себя грязным предателем, а позже, когда образцово невозмутимый и безучастный кшатрий талантливо притворился, что никогда прежде с ним не встречался, преданным; мечтал, что улучит момент и заставит Дина раскрыться, признать, дьявол бы его побрал, те приторно-нервные пять лет, что они вместе и врозь скоротали от дежурства до дежурства. Не преуспел, как ни старался, а наиболее забавно то, что не задумался разобраться, ради чего вообще старается. Он не нуждался в снисхождении или мести; он чётко ощущал, как заноза ворочается слева слепой досадой, которую офицер так усердствовал сорвать на нём, вдруг чужом и чуждом, но… что бы Адам ни говорил, как бы жестоко его ни провоцировал, Дин хранил стылое безразличие, и в тихом властном баритоне не звучало ничего, кроме ленивого пренебрежения. И вот теперь он отдаёт манарис свой истребитель – практически правую руку от тела отсекает! – и наверно осознаёт, что непременно сурово поплатится. Дженсен не имел ни малейшего представления, как талленны карают себе подобных за небрежность в отношении персонального вооружения, у них возведённого в культ, но подозревал, что ни выговором, ни отстранением от службы не обойдётся. — Летим со мной, — с трудом прошептал он разбитыми губами. — Этого не будет, — без затей отказался Дин и отвёл взгляд. — Поклянись мне в одном, — потребовал он тоном, не подразумевающим возражений. — Ты уничтожишь мой истребитель, как только доберёшься до манарийской границы. — Клянусь, — искренне пообещал Дженсен. — Я буду ждать тебя. Там… где всегда ждал. Я буду ждать, слышишь? — настойчивее повторил он. — Просто уходи, — неуловимо нахмурился талленн и, порывисто оттолкнувшись от стены, скрылся за гермодверью. «Заебись попрощались», — невесело подумал Адам. Провёл тыльной стороной ладони по уголку рта, зашипел от боли, чертыхнулся, по матери перечислив всех вспомнившихся полубогов пантеона. Одёрнул растрёпанный и пропитанный запахом гари китель, бережно поправил серебряного офицерского орла в петлице и украшенные вышивкой манжеты, подушечкой большого пальца провёл по челюсти, с недовольством отмечая, что стильная бородка за время заключения заметно отросла и помялась… Зачем он это делал? Он не настолько пуст, чтобы хлопотать о внешности, пробираясь по узким аварийным туннелям и переходам вражеской станции, в миг, когда его существование, прежде казавшееся сбалансированным и сносным, совершает тройное сальто над пропастью – и почему тогда пылинка на обшлагах его тревожит больше, чем вальяжно прогуливающиеся в доках солдаты и недовольно подмигивающий пульт охраны? Он бежал. Буквально и метафорически: впрыгивая во внутреннюю капсулу оскаленного закрылками, отталкивающего дизайном «Серафима», силился избавиться от давящей на загривок… незавершённости. Каждый инстинкт в нём выл протяжным тоскливым воем, вдалбливал в перегруженный событиями мозг, что что-то неправильно, а в барабанных перепонках на въедливом реверсе грохотало это «четверть часа, чтобы соскользнуть в варп». Много. Пятнадцать минут, чтобы отстыковаться, отойти от гравитационного поля станции и варпнуться – много, при компетентном обращении с кораблём достаточно семи-восьми, исключая разного рода проволочки с диспетчерской. Дин всё идеально рассчитал, с запасом… Плазменные двигатели, составлявшие семьдесят процентов от общей массы компактного «Серафима», пульсировали так громко, что заглушали даже внутренний диалог. Этот стройно-синкопальный, вылепленный гармоничной какофонией гимн талленнской инженерии, просачиваясь сквозь микроскопический динамик инфолинка, низко вибрировал в костях черепа и, подобно инфразвуковым волнам, порождал острую потребность подняться и идти, не имеет значения, куда и по какой причине, но капитан, игнорируя привычный ему физический дискомфорт, оставался там, где сидел – в небольшом закутке технического отсека, в почти полной темноте, освещаемой лишь тусклым мерцанием голографической проекции. Через сотни километров голодного космоса, сабзеро и вакуум, он наблюдал за помятым манарис, слегка неловко пилотировавшим его личный «Серафим» – вопреки тому, что принципиальной разницы между манарийской и талленнской техникой нет, пульт управления любого истребителя изготавливается персонально под кшатрия, который после будет годами его использовать. Так… предполагается, во всяком случае, что годами. Дети Талл – лучшие представители человечества в Рукаве Персея. Это не пропаганда, а насущный факт, никакими аргументами его не опровергнуть; талленны выносливее своих соседей, организованнее, целеустремлённее, исполнительнее. Отчасти потому, что несколько веков назад предки их, впав в гордыню, экспериментировали с евгеникой – кончилось всё плачевно, но то лирика, да и положительные эффекты, несмотря на полный этический и исследовательский провал, имеются – но в первую очередь благодаря традициям, принятым их культурой. С младенчества, едва дети начинают говорить, их обучают взаимодействовать с социумом, прививают общепринятые и за столетия оправдавшие себя максимы: отрекаться от себя во имя общества, чтить долг выше личных желаний, отдавать всё, что имеешь, во славу Талл и республики. Первым и главным требованием к талленну есть и будет ограничение собственной эмоциональности, ибо пылкость и вспыльчивость – основа всех конфликтов и споров. Поддавшись импульсу, ослепнешь. Предашь. Убьёшь. Перестанешь быть собой и уважать себя, превратишься в животное без чести и совести… Дин никогда не пожелал бы себе такой участи, и единственное, что его, гордого кшатрия, олицетворение та’дор, страшило: утратить этот рациональный и рассудочный стержень, что делал его талленном. Он не искал себе другой судьбы и родины, не жаждал другого солнца, кроме Талл, и не хотел иных законов; манарис и неприсоединившиеся нации презирал и порой жалел – за их порочность, за низменные вздорные страсти, за то, с каким упрямством они цеплялись за первопричину своих раздоров, нищеты и несправедливости. И, разумеется, он не мыслил, что когда-либо, одурманенный и осквернённый ядом чувств, перешагнёт через всё, во что искренне верил. Видеообъектив располагался непосредственно над подголовником, и капитан, с помощью коммуникатора удалённо подключившись к системам истребителя, смотрел, как Адам переводит кресло в горизонтальное положение – корабли массой менее тридцати тонн с места варпает с ускорением четыре-пять G – и измученно откидывается затылком на мягкий подголовник. Под нижними веками глубокие тени, щёки из-за стресса слегка впали, и слева от высокого лба к обрамлённой пижонской бородкой челюсти разливается синяк. Беспокойство в глазах – оно мечется в сером и вьётся снежными проблесками, сияет холодной сталью и от недосыпа чуть покрасневший уголок век смачивает горячечной, тёмные ресницы собравшей стрелочкой солью, почти незаметной, но мимолётно свет преломившей на спектр и в прозрачном полимере отразившейся бликом. На шее следы от в ярости душивших пальцев, на вороте магнитная пуговица сорвана, нитки торчат, лохматятся ворчливым упрёком, и в груди вдруг тепло стало!.. а терцией спустя голопроекция вытянулась параллельными полосами и зашипела, смесью голубоватых и белых помех ощетинилась, поперёк перерезанная двумя словами – нет сигнала. «Серафим» соскользнул в варп. Дин поднялся, отключил виртуальный интеллект и быстрым шагом через всю станцию отправился в небольшой отсек, где располагался храм. К брамину, и там, опустившись перед строгим, облачённым в ритуальные одежды мужчиной на колени, методично и сухо перечислил всё, что делал предыдущие полчаса – как обошёл аппаратные блокировки в доках, как обманул программные протоколы и как прямой приказ, выпрошенный у командования, без малейшего сомнения нарушил, вместо утилизационной камеры военнопленного офицера-манарис посадив за штурвал своего истребителя. По законам военного времени его казнят, Дин знал заранее. Стремился к этому – потому что жить так, как его заставил жить Адам, больше не может; та невинная ложь, в которую однажды превратился его дежурный вылет в серые сектора вокруг Кейдры, переросла в глобальный фарс и лицемерие. Предательство, для него, до зубовного скрежета честного и правильного, невыносимое. — Почему ты предал та’дор? — спросил полковник. — Он… etaan asmad atm'an*, — нехотя объяснил Дин. — Я следовал велению Матери сердец. Единственный изъян безупречной нации – любовь. Дети Талл влюбляются мгновенно и навсегда.