На грани

Выйдя из покоев Асты, я спустился на первый этаж, намереваясь найти Ательстана. Однако в коридоре я встретился с Лютером, что существенно изменило мои планы. Он сообщил мне, что все уже было готово к отъезду, и поэтому мне пришлось проследовать за ним, ибо я не мог заставлять себя ждать. На площади перед замком толпились любопытные зеваки, а среди них возвышался Джервас на крупном олене. На нем сверкали стальные доспехи характерной для Атаракша ковки, которые делали его чуть ли не в полтора раза крупнее, словно в его роду встречались гиганты. Его булава, красовавшаяся у него за спиной, недобро поблескивала в ярком солнце. Ко мне подошли люди и водрузили на меня броню, заметно отличавшуюся от той, позаимствованной в Нереаде, однако все же имевшую сходные с ней черты. Литые наручи прекрасно защищали руки, поножи и вовсе казались непробиваемыми, а наплечникам и кирасе, возможно, не грозило превратиться в искорёженную сталь даже под натиском Джерваса. Броня сидела на мне как влитая, а я, несмотря на всю ее громоздкую конструкцию, на этот раз практически не ощущал ее веса. В довершении я надел шлем и повертел в нем головой, убедившись, что он не закрывает угол обзора и не препятствует движениям. Мне также выдали невероятной остроты полутораручный меч, который ввиду своих размеров возможно было эффективно использовать как двумя руками, так и одной. Я убрал его в ножны, закрепив их на поясе. Несмотря на то, Ательстан никогда не давал поводов усомниться в себе, мне все-таки необходимо было поговорить с ним перед отъездом, как я и планировал, и поэтому я высматривал его во все глаза среди толпы в надежде, что он здесь появится. К счастью, когда я уже собрался было запрыгнуть на оленя, он вдруг сам окликнул меня, выходя из замка. — Хочу попросить тебя кое о чем, ¬— шепотом сказал я, когда мы отошли в сторону. — Если вдруг Джервас вернется сюда один, не медля расскажи все королеве. Ты же понимаешь, что это будет означать. — Надеюсь, ты все же этого не допустишь, — как всегда оптимистично ответил он. — До тех пор, пока жив. Я увидел, как в нашу сторону направляется Лютер, и нам пришлось прервать разговор. Впрочем, я сообщил Ательстану самое главное, и этого вполне было достаточно. — Пора, — возвестил он. Я кивнул головой и, попрощавшись с другом, вернулся обратно к своему четвероногому спутнику. Забравшись на него, я прошел чуть вперед, поравнявшись с Джервасом. Он смерил меня взглядом, полным ненависти и злобы, и звучно сплюнул на землю. — До Керуанда неделя пути на север, но если вы сократите остановки и будете двигаться чуть быстрее размеренного темпа, вам удастся выиграть, как минимум, один день, — сказал Лютер. — Поторопитесь! И да прибудет с вами удача! Ничего не ответив, Джервас натянул поводья, и его олень пошел рысью, а за ним последовал другой, навьюченные различной поклажей. Я же поднял сжатый кулак в знак благодарности и заверил его, что постараемся добраться до Керуанда как можно скорее, хотя мысли мои были далеки от этого. Единственное, о чем я думал, это как скоро Джервас набросится на меня, но, подняв в задумчивости голову на замок, я увидел на балконе над парадным входом Асту. Она стояла неподвижно, положив руки на мраморную ограду, и только легкий ветерок развевал ее длинные локоны. Заметив мой взгляд, она не выразила ни капли эмоций, и все же мне казалось, что за напускной маской равнодушия скрывалось больше живых чувств. Мне было нелегко с ней проститься, и все-таки я нашел в себе силы развернуться и, втайне радуясь шлему, который набрасывал покров и на мое настроение, последовать за Джервасом. Миновав ворота крепости, я нагнал его, когда он пересек уже практически все поселение и выехал в открытое поле. Я старался держаться чуть позади, чтобы если он вдруг сорвется с цепи, у меня хотя бы была возможность вытащить меч. Однако мы проделали достаточно большой путь, и уже начинало темнеть, а Джервас так и не предпринял ни одной попытки меня убить, отчего я находился в крайнем напряжении, ведь чем дольше я ждал, тем больше его опасался. Я чувствовал себя немного уставшим и хотел есть, но, попроси его о привале, я бы сразу подписал себе смертный приговор. С другой стороны, если в планы Джерваса входило изнурить меня голодом и отсутствием отдыха, чтобы облегчить себе задачу, то я весьма бездумно шел у него на поводу. Решив, что, в итоге, все равно находился в патовой ситуации, я предложил ему остановиться на некоторое время, чтобы дать отдохнуть оленям. К счастью, против этого Джервасу нечего было возразить, и, спешившись, мы разгрузили их и отправили на водопой. Небольшая заводь, рядом с которой мы остановились, манила меня, пожалуй, даже сильнее оленей, но я не мог позволить себе снять доспехи, поэтому ограничился лишь тем, что стянул шлем и умылся, сразу же надев его обратно. Джервас устроился чуть поодаль на старом засохшем пне, достав из мешка, который нес один из оленей, кусок вяленого мяса. Он последовал моему примеру и, сняв шлем, медленно жевал свой ужин, совершенно не обращая на меня внимания. Я даже мог бы подумать, что он изменил своим планам относительно меня, но, скорее всего, он просто пытался усыпить мою бдительность, и поэтому я не спускал с него глаз. Чтобы немного отвлечься от накатывающей усталости, я, решив занять себя чем-нибудь полезным, стал собирать ветви для костра, иначе в темноте я потерял бы Джерваса из виду, тем самым заведомо поставив себя в невыгодное положение. Все это время он сидел молча и продолжал смотреть куда-то вдаль, и даже лицо его выражало абсолютное спокойствие. Я сложил все ветви в одну кучу и, присев на корточки, разжег огонь, перекладывая их то вверх, то вниз, чтобы он лучше разгорелся. Это дело настолько увлекло меня, что когда я в очередной раз бросил взгляд на то место, где сидел Джервас, я не сразу понял, что его там уже не было. В следующее мгновение перед моим носом пронеслась его булава и угодила прямо в костер, заставив его рассыпаться миллионами искр, а само оружие вспыхнуло, как и тогда, на тренировочной площадке. Я не слишком сильно испугался его жеста, но вот разрушенный костер меня несколько расстроил. Джервас стоял где-то рядом, держа в руке булаву, и когда я поднял на него голову, он резко ее повернул и вонзил в огонь другой стороной. Я быстро поднялся и отскочил от него на более-менее безопасное расстояние: то, что он не напал на меня сзади, конечно, не означало, что он не снесет мне голову сейчас. Он был похож на огромного свирепого быка, раздувавшего ноздри от излишнего гнева. В его глазах, как и не броне, плясали зловещие желто-красные огоньки, а зубы скалились в кривой ухмылке на левую сторону. В отсутствии волос, бровей, с кучей шрамов на искаженном от злобы лице в ярком свете огня под ночным небом он выглядел еще страшнее и опаснее. С таким союзником бояться было нечего, но такого врага я бы не пожелал и самому Осан’Соу. — Я не прощаю тех, кто нарушает мои планы. Ты пожалеешь о том дне, когда решил встать на моем пути. Молись, красноглазый, ибо настал твой последний день! — сквозь зубы процедил он, и это были единственные слова, которые он сказал мне за последний день. Джервас с такой силой сжимал рукоять булавы, что стальные наручи омерзительно скрежетали об нее, и я невольно представил, с каким звуком могли бы сломаться в его руках мои кости. Я ничего ему не ответил, а только вытащил меч из ножен с характерным затяжным лязгом. В это же время мой противник вдруг резко оттолкнулся ногами от земли и буквально рванул в мою сторону, рыча, словно безумный зверь. Все это произошло настолько быстро, что я не успел даже поднять меч, поэтому первый удар мне пришлось отражать левым предплечьем, надеясь на то, что стальные пластины наручей выдержат такую нагрузку. Атаракшские доспехи действительно не подвели. Однако сила Джерваса все равно оказалась настолько велика, что я не смог ни отбросить булаву обратно, ни задержать ее на той же высоте, на какую поднял руку, и поэтому, отбив мне предплечье, она ушла вниз, заставив меня слегка наклониться вперед, отчего я едва не окунулся в полыхавший огонь. На какое-то мгновение я даже потерял способность свободно владеть рукой, ощущая нестерпимую тупую боль в руке, однако, к счастью, это чувство слегка ослабло, и прежде чем Джервас вновь замахнулся, я успел крепко схватиться за меч и уже им отразить последовавший удар. Возможно, я поступил довольно опрометчиво, пожертвовав своей рукой: как бы я ни старался, ноющую боль, пробирающую до самой кости, довольно сложно было не замечать, да и работать ей я уже не мог в полную силу. Но все же попади булава мне в голову, я бы пришел в себя далеко не так быстро, даже несмотря на шлем, а значит, предоставил бы Джервасу полную свободу действий на это время. Я хорошо помнил прошлый бой с ним и прекрасно понимал, что любое мое промедление дорого мне обойдется. Переходить в наступление тоже не представлялось возможным: доспехи прочно защищали его от колюще-режущих ударов меча, а орудовать им как булавой не имело смысла. Единственным уязвимым местом была незащищенная шлемом голова, но для этого Джервас слишком превосходил меня ростом. Мне снова пришлось занять скорее оборонительную позицию и держаться на дальней дистанции, выматывая противника маневрами и не позволяя ему приблизиться на расстояние полноценного удара. На этот раз я чувствовал себя гораздо лучше, поэтому вполне мог надеяться на то, что мне все-таки удастся это сделать. Но и удары Джерваса стали сильнее. Каждое яростное соприкосновение его булавы с моим мечом рассыпалось искрами и отзывалось такой ударной волной в моих руках, что удержать в них оружие в такие моменты было крайне тяжело. Десяток таких воинов, как он, вполне могли бы заменить сотню, а то и больше, обыкновенных бойцов. В его теле горела сила далеко не одного человека. Он атаковал практически не глядя, ему не нужна была ни тактика, ни какие-либо тактические приемы – он знал, что я не смогу подойти к нему близко или полностью блокировать удары, и поэтому разил буквально наотмашь. Один раз ему даже удалось вывести меня из равновесия, и я, не удержавшись на ногах, едва не рухнул на землю, успев опереться на левую руку и выставить над собой меч. Однако следующий удар Джерваса, как ни странно, пришелся совсем не туда, где я ожидал его встретить. Он секунду помедлил, сделал несколько шагов назад и, пока я поднимался и пытался понять, каковы будут его дальнейшие действия, Джервас взял булаву обеими руками и замахнулся со всей своей недюжинной силой. Я оценил расстояние и видел, что оружие не достигло бы меня, а потому этот маневр мне был непонятен. То, что произошло в следующее мгновение, оказалось и вовсе выходящим за рамки привычного. Как только булава Джерваса коснулась земли, та разошлась под ней, словно брызги воды, и трещина, начало которой она положила, стремительно поползла в мою сторону, извергая наружу все свое содержимое: камни, траву, комья земли и рваные корни деревьев. Все это сопровождалось такой дрожью в земной коре, что устоять на ногах было крайне трудно. Трещина змеей проскользнула прямо подо мной, отчего мне пришлось отскочить в сторону и некоторое время ловить равновесие. Этих секунд было достаточно, чтобы мой противник успел повторить свой трюк. Во второй раз мне тоже удалось удержаться в вертикальном положении, однако с каждым разом я терял на это все больше времени, и в конечном итоге Джервас все же добился своего: он сбил меня с ног. Пока я пытался подняться и понять, что за прием он использует, Джервас в несколько прыжков оказался около меня и занес над моей головой булаву, однако я успел откатиться в сторону, и он промахнулся. Я вскочил, вихрем забежал за него и, пока он разворачивался, с силой ударил ногой под коленный сгиб. Это должно было заставить его упасть на одно колено, и, к счастью, моей силы на это хватило. Я схватился за ворот его кирасы и, слегка развернув кисть другой руки, мощно ударил Джерваса в висок эфесом меча. Более удачного случая для того, чтобы убить его, нельзя было и придумать, но я не желал ему смерти. Я хотел лишь нейтрализовать его, и подобного удара было бы вполне достаточно, чтобы взрослый человек потерял сознание, однако на Джерваса это не подействовало. Он лишь засмеялся каким-то хриплым голосом и, развернувшись на одном колене, снес меня булавой, которая угодила мне прямо в ребра. Лязг стали был настолько громким, а удар настолько сильным, что на какое-то время у меня перехватило дыхание, а затем я почувствовал острую боль, пронзившую правый бок. Каждый вдох стал неимоверной пыткой. Было очевидно, что, пробив доспехи, Джервас сломал мне ребро, и я лишь надеялся, что его осколки не заденут жизненно важные органы. Подняться для меня теперь было крайне сложно, да и в тот момент я бы все равно не успел: последовал еще один удар, который мне снова пришлось ловить левой рукой. Глупо было бы полагать, что она выдержит и второй раз, тем более что скорость, а значит, и сила удара была намного выше. Я не смог даже остановить ей булаву, и Джервас прижал мою руку к груди, угодив в нее одним из шипов. Я зашипел от боли и попытался скинуть с себя полыхавшее перед моим лицом железо, но Джервас давил с такой силой, что у меня не было ни малейшего шанса это сделать. Дышать становилось все труднее, колющая боль в правом боку предательски пульсировала острыми ножами, и мысленно я уже передавал ему в руки его сладкую победу. Наклонившись ко мне ближе, он снял с меня другой рукой шлем и, взирая на меня сквозь оранжевое пламя, улыбнулся, пожалуй, самой мерзкой улыбкой, на какую только был способен. Но произошло то, что не входило в планы ни одного из нас. Краем глаза я заметил справа какое-то движение и, повернув голову, увидел нечто, с чем я никак не ожидал встретиться вновь так скоро. Замешкавшись, Джервас ослабил хватку и последовал моему примеру. В стороне стояло двое Вездесущих, как две капли походивших на того, которого я впервые заметил в Нереаде. В нос ударил едкий запах гнили, будто рядом находилась груда разложившихся трупов. Внушительного размера существа, на чьих лицах зияла лишь черная и, на первый взгляд, беззубая пасть, переминались то с ноги на ногу, то опирались на длинные тощие руки, которые позаимствовали от них одно название: каждая конечность заканчивалась зазубренным, окостенелым острием, без труда способным нанизать на себя тела нескольких человек. Особое отвращение внушало неестественное положение обтянутых серой кожей хребтов, согнувшихся в некое подобие подковы. Они были полностью обнажены, однако не обладали какими-либо признаками половой принадлежности – лишь уродливый хвост висел как еще одна насмешка природы над и без того омерзительным существом. Ужас, сплетавшийся в моей груди в тугой узел с чувством безграничного отвращения, охватывал меня свинцовой поступью. Я смотрел на них и думал, кем бы я мог считать их для себя: спасением или смертью. Ответ не заставил себя ждать: в следующее мгновение, издавая леденящие душу звуки, похожие на гулкое мычание, оба существа ринулись на Джерваса. Я отполз в сторону, наблюдая за развернувшейся передо мной битвой, и пытался понять, почему они обошли стороной меня. Как бы ни была привлекательна эта пища для размышлений, я намеревался вкусить ее позже. Желая в первую очередь незамедлительно воспользоваться возможностью спасти свою шкуру, и, сжимая зубы от боли, я с трудом поднялся и направился к оленям, как вдруг увидел, что Джервас рухнул на землю и один из Вездесущих уже заносит свою переднюю конусообразную конечность над его головой. Лучшего случая избавиться от Джерваса, не замарав собственные руки, и быть не могло, однако я оказался не в силах отбросить взывавшее к моему разуму чувство совести или что-то, граничащее с ним. Списав, тем не менее, душевный порыв на желание спасти его только из корыстного расчета получить жизнь взамен, я все-таки решил попытать счастье. — Стойте! Остановитесь! — крикнул я, махнув рукой для привлечения внимания, и тут же согнулся пополам от режущей боли. Не надеясь, что они услышат меня или поймут человеческую речь, я все-таки счел целесообразным не подходить ближе и активнее замахал руками. Они развернулись в мою сторону, уставившись на меня безликими лицами, и несмотря на отсутствие глаз, я ощущал их взгляд каждый клеткой своего тела. — Он мой! — сказал я первое, что пришло в голову. Вездесущие продолжали стоять, ничего не предпринимая. —Убирайтесь! — скомандовал я. Они вдруг медленно двинулись прочь, неуклюже переваливаясь на своих конечностях. Я провожал их взглядом, пока существа окончательно не скрылись за деревьями и я не перестал слышать шуршащую под ними листву. Возможно, они обладали определенным чутьем на нереадцев, с кем на данный момент находились в тесном союзе, именно поэтому они не только не тронули меня, но и проявили уникальную способность выполнять приказы. Это казалось странным, практически нереальным, так что у меня не было ни единой надежды на то, что план сработает так хорошо. Если они обладали разумом, что, в общем-то, подтверждала рукопись моих предков, где ясно описывалось некое общение между людьми и Вездесущими, это могло принести немало проблем в будущем, и все же сейчас я с трудом верил в собственную удачу. Я подошел к Джервасу и, не без труда перевернув на спину грузное тело, похлопал его по щекам, чтобы он пришел в себя или подал хоть маломальские признаки жизни. Его лицо было полностью в крови, доспехи же на удивление казались целыми. Мои действия не возымели на него какого-либо эффекта, и я, надеясь, что он просто лежал без сознания и в скором времени придет в себя, решил заняться собственными ранами и направился к оленям, которые все это время сохраняли абсолютное спокойствие. Сняв с себя кирасу и наручи, я с облегчением вздохнул, когда увидел кровь только в области предплечья. На правом боку красовалась огромная гематома: по ощущениям у меня действительно было сломано ребро и, возможно, не одно, но сейчас я мог только уповать на скорую регенерацию собственного организма. Руку я промыл водой, которая еще оставалась во фляге, и наложил на нее повязку. — Зачем ты меня спас? Я обернулся и увидел Джерваса, который, покачиваясь, поднимался с земли. — Думаешь, это помешает мне тебя убить? — продолжал он, направляясь ко мне и сжимая в руке булаву. — Думаю, да, — спокойно ответил я, посмотрев на него исподлобья, хотя и сам не был до конца уверен в том, что говорил. — Ты возомнил себя чертовым праведником? — взревел Джервас, подходя ко мне все ближе, но я не сдвинулся ни на шаг. — Ты, как и мой ненавистный братец, всего лишь такая же лживая крыса, которая строит из себя безгрешного! Притворяетесь святошами, а в итоге лишаете человека самого дорогого! Я защищал его, воевал, был лучшим военачальником, каждый шрам на моем теле – наглядное тому доказательство! Я не переставал доказывать отцу, что был бы лучшим претендентом на трон! Он должен был достаться мне! Мне! — он ударил себя кулаком в грудь. — Но нет! Он отдал правление этому сопливому мальчишке! А Вилберн и не сопротивлялся, хотя знал, насколько это для меня важно! Он ни слова не сказал отцу! А меня отец и не слушал… Я всю жизнь шел к своей мечте, и сейчас, когда мне осталось сделать всего пару шагов до нее, думаешь, я позволю какому-то красноглазому остановить меня? Джервас орал не хуже завывающего дракона, однако это не вселило в меня ни капли страха. Я по-прежнему спокойно стоял и взирал на его беснования, постепенно осознавая причину его жестокости. — Отец тебя не любил, — без эмоций проговорил я. — Что? — он остановился на полпути с таким выражением лица, будто только что столкнулся с крайним проявлением немыслимого предательства. — Так ты считаешь, да? — повысил я голос. На удивление, в ответ на мои слова Джервас не бросился тотчас же на меня, несмотря на то, что я стоял полураздетый с перебинтованной рукой и был для него легкой добычей. — Отец ни во что меня ставил! — он с силой вонзил булаву одним концом в землю и развел руками в стороны. — Перед своей смертью он оставил мне только жалкую записку, которую я даже читать не стал! А Вилберн, стоило ему только принять правление, вообще делал вид, будто меня не существует! Знаешь ли ты, щенок, каково это, когда без причины от тебя отворачиваются самые дорогие тебе люди? Он опустил руки и выглядел настолько подавленным, что я даже не сразу нашел, что ответить. Джервас, который казался непробиваемым ни физически, ни морально, сейчас стоял передо мной, слегка опустив голову, и выглядел безобиднее ребенка. Я узнавал в нем себя, понимая, что где-то глубоко в душе он сожалеет о своих деяниях и всех принятых решениях, и именно поэтому я сомневался, что его цель принесет ему счастье. Джервас был грубым, поистине диким и местами подлым, но теперь я видел, что явилось тому причиной. Однажды простое стечение обстоятельств дало мне шанс стать человеком, и я решил воздать должное круговороту жизни, отплатив Джервасу тем же, ведь и он, несомненно, был способен сбросить личину бездушного убийцы. — Что было в этой записке? — наконец спросил я. — Откуда мне знать! Я ее не читал, — рыкнул он и направился мимо меня к своему оленю, а затем, вытащив из сумки конверт, показал его мне. — Я решил это сделать, когда достигну цели, — ухмыльнулся он, — Посмеяться в лицо отцу мне уже не удастся, так хоть плюну в этот ничтожный клочок бумаги! — Позволь мне взглянуть, — решительно сказал я. Джервас округлил глаза. Казалось, его даже начала забавлять моя дерзость, но, к сожалению, иного варианта общения с ним не было, а разговор необходимо было довести до своего логического завершения. — С какой же это радости? — высокомерно бросил он, сплюнув кровью. — Я спас тебе жизнь. Но если ты считаешь ниже своего достоинства ответить тем же, сделай хотя бы самую малость – позволь мне прочитать ее! — Что же, будем считать это твоим предсмертным желанием, — самодовольно ответил Джервас и протянул мне конверт. На нем и в самом деле красовалась нетронутая восковая печать, хотя выглядел он уже довольно потрепанным и мятым. Я невольно удивился, как это над Джервасом за все время еще не возобладало любопытство. Возможно, в записке было что-то, способное сильно повлиять на него и его жизнь, и, встав на этот кровопролитный путь, он боялся, что может оказаться неправ в своих поступках. А сжечь ее не позволяла любовь к отцу, которая еще теплилась в его сердце. Я очень надеялся, что не ошибся, ибо в очередной раз находился на волосок от смерти, и моя последняя надежда сохранить себе жизнь была в словах его отца, которые он оставил на бумаге. «Сын мой! Я чувствую дыхание смерти. Жить мне осталось совсем недолго – болезнь не отступает. Но пока еще последние силы не покинули меня, я пишу тебе, чтобы попросить прощения. Я был не достаточно хорошим отцом, не могу этого не признать. Последние несколько лет я уделял внимание Вилберну, чтобы вложить в него все знания, какие только мог, ведь Атаракшу нужен был разумный король. И хотя я понимал, что ты, Джервас, мой дорогой сын, был бы лучшим претендентом на трон, я не мог позволить оставить войско без такого прекрасного командующего. Ты неизменно побеждал там, где другой бы не смог. Военное дело – это всегда была твоя стихия, и я лишь хотел, чтобы ты полностью отдавался своему делу, где мог бы оставаться самим собой. Если бы тебе пришлось ежедневно пребывать в замке и принимать череду каких-то бытовых решений, чем по большей части и занимается король, ты бы совсем зачах. Ты слишком любишь свободу, чтобы сидеть на месте. Кроме того, Джервас, вся власть, к которой ты так стремился, находилась и будет находиться в твоих руках, ведь одно неверное слово короля – и уже ты будешь решать исход войны. Я не сказал тебе этого на словах лишь потому, что рядом всегда находился Вилберн, и я не хотел, чтобы он это слышал, хоть и люблю его так же горячо, как и тебя. Надеюсь, ты прочитаешь эти строчки сразу же, как получишь письмо, и мои слова оградят тебя от поспешных выводов и действий. Береги себя, Джервас, и присматривай за Вилберном. Атаракш в твоих руках. Любящий тебя отец». Я пробежался глазами по строчкам и нервно сглотнул. Будь я на месте Джерваса, не хватило бы никаких слов, чтобы описать то горе, которое я бы сейчас испытал. Не прочитав это письмо раньше, он сам поставил себе палки в колеса, возведя вокруг себя стену из несуществующих врагов. Ни отец, ни Вилберн, хоть о нем тут и было всего несколько слов, не желали ему зла и не шли против него. Более того, отец оставил за ним право заниматься любимым делом и, конечно, был безгранично прав, что все это время у Джерваса в руках была почти безграничная власть. Точно так же в Нереаде я был обязан подчиняться легату, который отличался от Императора лишь тем, что участвовал в битвах. К несчастью, Джерваса понимание этого обошло стороной. — Ну, дочитал? — протянул он с лисьим коварством. — Тебе самому следовало прочитать это. И как можно раньше, — спокойно ответил я, протянув ему записку словами вверх. — Довольно нотаций! — снова взревел он и направился за своей булавой. — Я выполнил твою просьбу! Понимая, что времени у меня остается совсем мало и Джерваса так просто не заставить посмотреть записку, я начал сам читать ее вслух. Но едва он услышал мой голос, он тотчас же крикнул, обернувшись: — Замолчи! Я же и не думал останавливаться и продолжал. Ни секунды не мешкая, Джервас схватил булаву, которая полыхала на последнем издыхании, и со всем своим гневом устремился в мою сторону: — Тварь красноглазая! Мне пришлось ускориться, чтобы успеть дочитать прежде, чем он достигнет меня. Даже если бы он не остановился, слова отца возымели бы на него действие, я был в этом абсолютно уверен. — «Любящий тебя отец», — закончил я и поднял глаза на Джерваса. Он стоял всего в пару шагах от меня, занеся булаву над головой, чтобы нанести удар. Еще мгновение он боролся с собой, пытаясь все же закончить начатое, а затем просто отшвырнул свое оружие в сторону и, выхватив у меня из рук записку, отошел от меня. Пробежав глазами содержание письма, Джервас в полном оцепенении возвел глаза к небу, а затем спустя некоторое время вдруг резко схватился за голову и, упав на колени, согнулся над землей. Я не стал больше ничего говорить, дав ему время на осознание того, как далеко он зашел. Вспомнив тот момент, когда это случилось со мной, я представил, насколько ему было тяжело, но вряд ли смог бы помочь ему хоть какими-то словами, поэтому мне просто пришлось создать для него иллюзию того, что он пребывал в полном одиночестве. Я устроился на земле, наблюдая за движением луны по небу, и изредка поглядывал на Джерваса: он так и сидел на коленях, словно каменное изваяние. Порой я проваливался в сон, и мне даже начинало что-то сниться прежде, чем я осознавал, что уснул, а затем резко открывал глаза и снова смотрел на Джерваса. Впрочем, картина не менялась, и только когда уже начало светать, я услышал его первые слова, которые были пропитаны необычайно острым чувством глубочайшей вины. — Я чудовище, — еле слышно произнес он. Я молча посмотрел на него. — Ты поступишь правильно, если убьешь меня сейчас. Я был бы только рад этому, — продолжал Джервас. — Кто я такой, чтобы вершить твою судьбу? Ведь я и сам сотворил немало зла, — проговорил я, поднимаясь. — Я убил собственного брата, Рунфаст! — он поднял на меня глаза, а я, ошеломленный произнесенным из его уст моим именем, просто не смог сдержать удивленного выражения лица. — И только сейчас до меня дошло, что он относился ко мне так высокомерно только потому, что своим поведением я сам не позволял относиться к себе по-другому! Я словно ослеп от ненависти! Джервас поднялся с колен и вновь принялся читать письмо, сжимая его в пальцах и судорожно бегая глазами от строчки к строчке. — Они любили меня, а я отплатил им такой монетой, — он обреченно покачал головой. — И я едва не убил королеву, а ведь она всегда относилась ко мне с такой добротой. Страшно подумать, что со мной было бы, если бы мне удалось претворить свой план в жизнь и убить еще одного невинного человека. — Только потому, что я сумел ее спасти, я не держу на тебя зла. Почти, — я пожал плечами. — Надеюсь, в замке больше не осталось твоих пособников. — Он и был-то всего один. Твое право все ей рассказать. — О, Джервас, нет, я этого делать не стану. На твоем месте я бы похоронил эту тайну в себе. И хотя она будет тяготить тебя до конца твоих дней, лучше ты будешь преданно служить своему королевству и свершишь еще немало великих дел, чем гнить в темнице всю оставшуюся жизнь. Ты поистине великий воин, и Атаракш многого лишится несмотря на то, что ты собирался с ним сотворить. Он посмотрел на меня таким взглядом, который прежде я никогда не встречал: это была необыкновенная смесь отчаяния, боли и в то же время какой-то преданной благодарности. Я даже не представлял, что Джервас мог быть таким. — Ты спас меня дважды, и, должно быть, теперь я просто обязан забыть, что ты нереадец. Я не останусь в долгу, — Джервас со всей искренностью пожал мне руку и похлопал по плечу. Мне крайне льстило хорошее отношение этого свирепого и дикого зверя, однако его поступки и слова были еще слишком свежи в моей памяти, чтобы я мог запросто поверить в его искренность. Все, что мне оставалось, – положиться на время, которое все расставило бы на свои места. — Нам нужно ехать, — я перевел тему в другое русло, ибо главная проблема все еще висела мертвым грузом. — Ты прав, времени у нас не так много, — тяжело вздохнул он и направился за булавой. Я же водрузил на вьючного оленя свою кирасу, которую не стал одевать, чтобы она не сдавливала корпус, пока мои ребра не срастутся. По опыту прошлых ранений я знал, что это занимает не больше недели, поэтому надеялся, что к тому времени, как мы доберемся до Керуанда, я буду уже полностью дееспособен. Сложив меч в ножны, я, хватаясь за бок и скрипя зубами, взгромоздился на своего оленя. — Сможешь ехать? — виновато поинтересовался мой спутник, вернувшись к воде, чтобы смыть с лица кровь. К такому отношению Джерваса, конечно, еще только предстояло привыкнуть, а пока мне едва удавалось скрывать удивление от подобных слов. — Вполне, — улыбнулся я. — Лишь бы нам никто не повстречался. — Далеко они зашли, — хмыкнул Джервас, запрыгивая на оленя, и дернул поводья, заставив его пойти рысью. — Как тебе удалось их остановить? — Должно быть, они просто посчитали меня за своего. Но если они способны передать эту информацию тому, кто ими управляет в Нереаде, второго такого раза уже не будет, — я последовал за ним, стараясь держаться параллельно. — Я даже не могу в полной мере представить, с чем мы столкнулись. Я не очень хорошо знаком с легендой об Осан’Соу, но повидал достаточно, чтобы понимать – одному человеку не под силу впустить в наш мир такое количество запредельных существ. Ведь их определенно больше, чем мы видели. Осмелюсь предположить, что это вовсе не человек. — Кто же тогда? — Кто угодно, только не Северин. Он никогда не производил впечатления человека, способного освоить черную магию и магию вообще, а ей здесь разит за версту. Очевидно, балом давно правит кто-то другой. — Что если это загадочный брат Северина, о котором никто не слышал? — предположил я. — Как его? Реджинолд. — Я бы тоже выдвинул эту версию, если бы не был знаком с ним лично, — совершенно невозмутимо сказал Джервас. — Не может быть! — А что тебя так удивляет? — засмеялся он, повернувшись ко мне. — Если ни одна живая душа не знает о его существовании наверняка, это еще не значит, что я принадлежу к их числу. — Почему ты не говорил об этом ее Величеству или Лютеру, которые только и делают, что строят какие-то немыслимые догадки? Возможно, им необходима эта информация. — В самом деле? — усмехнулся Джервас. — Я должен был рассказать им, что Реджинолд был моим другом? Да, это действительно внесло бы кардинальные изменения… в мою жизнь. Лютер, конечно, прав, что Реджинолд был бы для Нереада лучшим императором, но сейчас об этом сложно судить, ведь я не знаю, пошел бы он по пути своего брата или нет. Впрочем, теперь это уже не важно, — сказал он уже как-то более грустно. — Его принципы все равно оказались выше дружбы, а верность императору сильнее разума. Тем не менее, я не отпускаю надежды, что когда-нибудь я его встречу и мне удастся достучаться до него, ведь он, пожалуй, единственный, к кому еще может прислушаться Северин. —Ты полон сюрпризов, Джервас, — после некоторой паузы ответил я. — При всей твоей ненависти к нереадцам твой друг был именно одним из них. — Ненависть пришла гораздо позже, — вздохнул он. — Накануне войны, когда я получил от Реджинолда эту булаву с прилагающейся к ней запиской, в которой я увидел всего два слова «цена дружбы». Я тогда не понял, что он хотел этим мне сказать, но от странного вида оружия не отказался. Напротив – оно не раз спасало мне жизнь, хотя мне и пришлось приложить немало усилий, чтобы научиться им владеть. Впоследствии, когда я убивал нереадцев этой булавой, я начал осознавать, что Реджинолд это предвидел. Я уверен, что оставшиеся в живых доносили ему обо мне, а потому я проливал кровь все яростнее и становился все беспощаднее, чтобы он понял, насколько высокую цену он заплатил вместо того, чтобы просто поговорить с императором, как я его просил! Но со временем мой гнев начал утихать, а сейчас я и вовсе пытаюсь оправдать Реджинолда, надеясь, что у него были на то свои мотивы. — Подумать только, — я покачал головой. — Подарить оружие, зная, что оно будет направлено против твоего же народа. — Это лишь доказывает, что он не поддерживает действия Северина и прекрасно знал, чем грозит череда его решений для всего мира. Именно поэтому его нужно найти. Джервас замолчал, заставив меня тем самым оживить в памяти воспоминания о Дитрихе. С тех пор, как я видел его последний раз, я старался думать о нем как можно меньше, чтобы лишний раз не переживать, размышляя, где бы он мог сейчас быть, чем занимается, жив ли еще или уже давно мертв. Последнее меня тревожило особенно. Я знал, что предоставив мне свободу выбора в тот день, когда моя жизнь разительно изменилась, он безмерно жалеет о своем решении. Дитрих, будучи старше меня на двадцать лет, заменил мне родного отца после его смерти, поэтому я не сомневался, что мои слова тогда сильно ранили его сердце, а фамильная рукопись, которую он впоследствии наверняка прочитал, и вовсе доставила ему немало горя. Тем не менее, он смирился с моим выбором, иначе просто не позволил бы мне уйти, и оттого мне было особенно тяжело думать о нем. — Мой друг тоже находится по ту сторону баррикад, — промолвил я, прервав свои размышления. — Он не препятствовал моему решению, и поэтому, даже несмотря на нежелание последовать за мной, я уверен, что он доверяет мне и не считает предателем. — Я тоже почти убедил себя в этом, — угрюмо сказал мой спутник. — Послушай, но если ты так хорошо знал его, может, тебе известно, почему он скрывался? — спросил я. — Для меня Реджинолд всегда был тем, кем он и являлся. Для меня он не делал никакой тайны из своего происхождения, поэтому, боюсь, тут я не смогу тебе ничем помочь. — Будет крайне любопытно, если это окажется кто-то, кого я хорошо знаю, — задумчиво сказал я больше себе, чем Джервасу. — Выходит, не так уж и хорошо, — усмехнулся Джервас. — Да, тебе ли не знать, в какое смятение приходишь, когда твое представление о человеке оказывается ложным, — пробурчал я. Он ничего не ответил, а лишь слегка поник головой, нахмурив брови.