Слова, Жесты и их Последствия

      Я никогда не любил сложные разговоры, мало кто их любит на самом деле. И дело не в том, что нужно взвешивать каждое слово, прежде чем оно родится в муках, и даже не в той гнетущей атмосфере, когда посмотреть в глаза собеседнику выше твоих сил. Хуже всего другой человек - ты никогда не предскажешь его, какие бы сценарии разговора не рождались в твоей голове, он всегда найдёт чем тебя удивить, оставив безоружным, голым и растерянным, истекающим кровью. Да, да! Именно так я себе всегда это и представляю- в конце ты лежишь на холодном полу беззащитный, дрожащий, с сотней ран от чужих слов, что болезненно и мучительно сочатся кровью при каждом вдохе. В конце ты всегда проигрываешь. И самое поганое - второй человек тоже. Он лежит рядом с тобой, подсчитывая собственные кровоточащие раны, а ты никогда не узнаешь об этом.       Именно с таким настроением я спускался вниз, к каждой из ног словно привязали по пудовой гире а на плечи взвалили всю тяжесть этого мира. С каждой побеждённой ступенькой (уж поверьте, заставить себя сделать шаг- действительно победа) желание послать всё к такой-то Тьме и сбежать усиливалось. Я почти готов был поддаться ему, этому склизскому трусливому желанию решать все проблемы избегая их. Уж этой тактикой я владею в совершенстве! Слизняк Страха продолжал расти с такой скоростью внутри меня, что грозил вот-вот пролезть в моё горло и лишить мои лёгкие воздуха, и я счёл бы за благо задохнуться прямо там, на лестнице, лишь бы не заговаривать с Коу... Клянусь Великой, я бы бросился бежать в то же мгновение, как преодолел лестницу, оказавшуюся такой короткой, и пускай бы проклинал себя за это весь остаток жизни, но именно в этот момент брат показался в дверном проёме. Он смотрел на меня и ничего не говорил. Просто молчал. И если бы я развернулся и убежал, он не стал бы за мной гнаться. Коу ждал, я видел это в его глазах, и тем самым давал мне выбор. - Поговорим, - моё горло отказывалось произносить какие-либо слова и мне пришлось буквально выплёвывать из себя их, отчего они казались чужими и резкими даже мне самому, - в гостиной.       Коу всё так же молча проследовал за мной, я ощущал его присутствие сзади, и всё же, когда я перестал его видеть, то испытал неимоверное Облегчение. В глубине души я Боялся, что на дне этих живых смеющихся глаз живёт ненависть. Мы молчали, я - вцепившись в подоконник до побелевших костяшек, ищущий успокоения в голубом небе, украшенном пёстрыми шарами и деревьях, чья листва чуть лениво шевелилась. Я вглядывался в эту яркость так отчаянно, что глаза заболели, а стоило их закрыть, как под веками расцвели десятки разноцветных кругов. Что делал Коу, я не знал, стоял ли в дверях, дожидаясь пока я заговорю, сел на диван или вообще покинул комнату, решив, что разговор ему неинтересен? Нет, Коу которого я знал был прямолинеен и открыт, он всегда предпочитал откровенные разговоры молчаливым обидам и недомолвкам. Но это был Коу двухлетней давности, и я совсем не знал, как он жил это время, чем занимался, кем дышал... Я ничего не знал об Этом Коу, о его чувствах ко мне, как они изменились от братских, дружеских и влюблённых. Не то, чтобы он не пытался мне об этом рассказать, просто я упорно зажимал уши, отказываясь услышать его рассказ. Судить обо всём я мог только по тому, насколько сильно изменились мои собственные чувства к нему. И, Первые Боги, если у него есть хоть капля здравого смысла, он бы сбежал на край света, узнай, каким тёмным всеобъемлющим всепоглощающим Желанием сменились мои детские чистые чувства. Ощутив, что слова так и не пришли, а тянуть с этим больше невозможно, я развернулся от окна, чтобы Коу, если он ещё в комнате, мог меня видеть (сам-то я не нашёл в себе сил оторвать взгляд от ковра, который устилал комнату, и убедиться) стал растягивать шнуровку. Быстрыми привычными движениями, чтобы не передумать, я сперва стянул наручи, обнажая уродливые шнуры шрамов, и, чуть помедлив, ошейник. Короткий судорожный вздох подсказал мне, чуть Коу всё же остался, и я испытал что-то похожее на радость, хоть и стоял перед ним открытый и уязвимый, как никогда. - О, Мика, - в возгласе брата смешались боль и ярость, в одно мгновение он оказался рядом, не решаясь прикоснуться, но дрожа от гнева всем телом, - кто это сотворил?       Я потянулся за брошенным на пол ошейником, желая прикрыться. Не то, чтобы я так сильно переживал о шрамах, я же не девушка, но и когда на них смотрят, тоже приятного мало. Но Коу перехватил мои руки, проигнорировав яростные попытки вырваться, развернул ладонями вверх и шокировано уставился на следы моих ногтей, зубов и осколков зеркала. Я задёргался ещё сильнее, ощущая острую потребность спрятать изуродованные руки и шею от чужих глаз. Не потому, что я стеснялся их, а потому что это следы моего Безумия, того, что оно реально и опасно, того, что оно неконтролируемо и даже хуже чем Тролль, что жил под моей кроватью в детстве. Потому что он пугал только меня, ему нужен был только я, а это... Оно хочет забрать любого. - Кто. Это. Сделал. - почти что прорычал Коу, нервно поглаживая большими пальцами мои запястья, вынуждая меня посмотреть в его глаза. Гневные, полные горечи глаза, - Мика, говори!       Друг тряхнул меня так, что мои зубы клацнули друг об друга, но даже не заметил этого. Я оказался в одном пространстве с большим раненым животным, животным, готовым рвать на куски за своего хозяина. Я совру, если скажу, что Коу отличался спокойным и ровным нравом, о нет, сэры и сеньоры, это не про него! Характер парня всегда был подобен южному ветру - большую часть тёплый игривый задорный ветерок, ласково треплющий твои волосы. Но так же играючи лёгкий ветер становится штормом, кусая злыми песками и грозя обрушиться на тебя всей мощью недовольства Самума. Я не всегда находил в себе силы противостоять этой мощи, обычно предпочитая переждать песчаную бурю внутри безопасной палатки, но иногда мой ледяной тон остужал горячую голову брата. - Успокойся и отпусти меня, - приказал я, надеясь, что, как и раньше, он послушается, чтобы не огорчать меня. Надеясь, что мои воспоминания о нём не рассыпятся в труху от старости, - никто меня не обижал, успокойся! - Но... - растерялся брат, что ещё секунду назад был готов порвать моего обидчика на половую тряпочку, и я перебил его: - Я сам сделал это, сам, понимаешь? - Коу неверяще распахнул глаза, совершенно дезориентированный, сбитый с толку. А я, ощущая как порыв косноязычия отступает, принялся рассказывать. Всё, без утайки. О том, что ощутил во время нашего первого поцелуя, о побеге, о том, как меня похитили и что произошло с похитителями; о том, как встретил Стайлза и Кинана и что они сделали для меня и продолжают делать. В какой-то момент я бросил попытки прочитать Коу, его мысли и чувства были закрыты от меня сейчас, поэтому я постарался как можно быстрее завершить рассказ, потому что это оказалось даже сложнее, чем я думал. Однажды наш учитель принёс нам банку с квакшей. Мы немного поиграли с ней, скормили ей парочку мух, и думали, что она останется жить в школьной комнате, но учитель считал иначе. Он быстро и ловко усыпил квакшу ваткой, смоченной чем-то неприятно пахнущим, а затем пришпилил её к дощечке за лапки, распял. Не успели мы ничего сообразить, как он сделал надрез и мы увидели, что у неё внутри. Коу заплакал, закричал на учителя, чтобы тот перестал, а я... Я не плакал (странно, правда?), я смотрел на её живое сердце, что трепыхалось быстро-быстро, смотрел, как завороженный и не мог отвести взгляда. Казалось, что с каждым ударом оно бьётся всё громче - "Ту-дум, ту-дум, ту-ДУМ, ТУ-ДУ-ДУМ"... Когда я очнулся, мне сказали, что я потерял сознание. Возможно тогда, ребёнком, я что-то почувствовал, возможно знал, что однажды буду как это квакша - распятый, с выставленным на обозрение сердцем, пока кто-то другой будет лицезреть моё нутро, только не понимал этого. И то, что этот другой - Коу, только всё усугубляло. - Теперь ты понимаешь, почему я не хотел, чтобы рядом с таким чудовищем находился кто-то из моей семьи, кто-то неспособный себя защитить, - закончил я свой рассказ, ожидая вердикта брата. - Но этим мужчинам ты позволил, - скорее подтвердил, чем спросил Коу, - ты предпочёл открыться им, а не своей семье. О чём ты думал, Мика?! Почему не рассказал отцу, он бы нашёл выход! Или... или мне, - о, теперь я слышал и видел всё, что он чувствовал, он не скрывал ту обиду, которая была в его голосе. Он думал, что я счёл его слишком ненадёжным, слишком... слабым, чтобы довериться. - Думал о том, что однажды очнусь и обнаружу вокруг себя три обугленных трупа, если повезёт и ты уже уедешь в академию. Сперва я почувствую запах, запах сгоревшего мяса и решу, что мама Мари забыла выключить плиту. Я побреду в кухню, чтобы выключить её самому и тогда увижу трупы. Самый большой будет принадлежать папе Тольду - только так я его и опознаю, и он умрёт первым, так как попытается меня остановить. Чуть дальше будет лежать мама Мари, с раскрытым в крике ужасе ртом, может, она будет умолять меня остановиться, наверняка будет молить пощадить хотя бы малышку Лили... А малышка Лили, хочешь знать как будет выглядеть её маленькое обгоревшее тельце? - я со скрытым садизмом, о котором не подозревал раньше, мучал сам себя, вызывая в воображении те картины, что не раз приходили без приглашения. Обычно в тех плохих снах, что принято называть кошмарами. - Стоп, остановись, я понял, - лицо Коу побледнело, он прижал ладонь ко рту, словно ощущал запах палёной плоти наяву, но я не мог уже остановиться. - В ужасе от содеянного я не пожелаю больше жить, но просто смерти мне будет мало, мне нужна будет самая ужасная Смерть, нужно будет ощутить то же, что и они. И тогда я всё же войду в кухню, достану с верхней полки жидкость для розжига, мама всегда хранила её там, чтобы Лили не добралась, вылью на себя и найду спички... - Мика, прекрати! - застонал брат, отталкивая меня подальше и бросаясь к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, - пожалуйста... - Хорошо, - огромным усилием я заставил себя замолчать, незачем вываливать на Коу всю ту гниль и грязь, что копились во мне столько времени, - хорошо... надеюсь, теперь ты перестанешь обвинять себя, что был недостаточно хорош и поэтому я бросил вас... тебя, только я виноват, что родился таким, что существую, может... - мой голос сел, ведь я запрещал прежде думать себе об этом, но если ты квакша на дощечке любопытного ребёнка, то невозможно обнажить лишь печень или, скажем, кишки, и скрыть живое трепещущее сердечко, - может они умерли потому что у них был я, может это я убил... Я ощутил как знакомые руки обнимают меня, дрожащие то ли в ужасе, то ли в негодовании, как одна из них обнимает мой затылок, так же крепко как при встрече, но без прежней ярости, как сухие губы твердят: - Нет, не правда, не смей говорить такое про моего брата, мой любимый самый добрый из всех людей. Я знаю тебя, Мика, знаю какой ты - чудесный, добрый, смелый...- я не знаю, кого он пытался убедить своими словами, но я очень хотел ему верить, - умный, понимающий, заботливый, красивый, смелый... это я уже говорил? Красивый, очень красивый, - я не смог удержаться от смешка, а после и вовсе захохотал в голос, смеялся пока слёзы из глаз не покатились. - Ты уверен, что мы с тобой говорим об одном человеке? - из-за того, что я говорил в плечо Коу мои слова звучали невнятно, и он слышал только "БУ-бу-бу", но каким-то образом понял меня и тоже рассмеялся. Вместе со смехом нас покидало нервное напряжение, что копилось всю неделю, и когда смеяться уже не осталось сил, я ощущал себя значительно лучше. Да что там, я ощущал себя таким лёгким, что вот-вот взлетел бы под потолок, если бы Коу не держал меня так крепко, - Я тебя Люблю, - застеснявшись собственных слов, я сильнее вжался лицом в друга-брата-любимого и почувствовал под своей ладонью как его сердце застучало сильнее.       Он взял моё пылающее смущённое лицо за подбородок и поднял так, чтобы наши глаза встретились и то, что я прочитал в них было отражением моих собственных робких надежд, пока ещё хрупких, как крылья бабочки только что покинувшей кокон, но уже воспаривших до небес. Неожиданно я ощутил быстрое прикосновение к губам - короткий невесомый поцелуй Коу заставил меня в возмущении оттолкнуть его. - Болван! - я зажимал рот обеими руками, будто бы брат коварно украл мой первый поцелуй, что, впрочем, не мешало мне громко выражать своё недовольство его глупым поступком, - Никогда не смей целовать меня больше без моего разрешения! Ты же знаешь как это опасно! Если я выпью тебя, как буду жить потом с этим! - Так и что же, пока мы не найдём решения, тебя по прежнему будет целовать только этот наглый блондин? - Коу капризно изогнул свои восхитительные губы, направив мои мысли не в то русло, поэтому мне понадобилось время, чтобы перестать думать об их сладости и понять смысл сказанного. Со стыдом я ощутил тянущий жар внизу живота, столь же приятный, сколь и мучительный. - Во-первых, он меня не целует, с чего бы ему этого хотеть, когда у него уже есть любимый человек, а во-вторых, у меня нет выбора, Кинан единственный, кто может подпитывать меня Жизненной энергией без последствий, - я пытался успокоиться и ничем себя не выдать, хотя руки Коу, поглаживающие мою спину, посылали волны Желания по моему бедному телу. - Мне это не нравится, - тяжело вздохнул брат, - но я согласен терпеть что угодно, лишь бы ты больше не убегал от меня. Мы найдём решение, только не отталкивай меня больше, к тому же существует множество не менее приятных мест для поцелуев, - с этими словами он притянул меня к себе так близко, что меня обдало огнём с ног до головы и легонько погладил кончиками пальцев под майкой, прямо по голой коже. В таком тесном контакте он не мог не ощущать то "напряжение" возникшее между нами, чем бессовестно пользовался, выцеловывая мою шею, соблазняя и дразня одновременно. Меня охватили противоречивые чувства, с одной стороны меня касался Самый Желанный В Мире человек, но с другой... То, что он знает о таких вещах как поцелуи, вызывающие дрожь в коленях неимоверно Злило, кого ещё он Так целовал, кто его этому научил? Меня никогда особо не интересовали "такие" вещи, если "эти" вещи не касались Коу, я и думать не думал ни о чём "таком" всё то время, что провёл вдали от брата, а вот он, похоже, далеко не так невинен как я.       В приступе неконтролируемого безумия я укусил его за горло, от чего он болезненно охнул, но я крепко схватил его за затылок, не давая отодвинуться и впился ещё сильнее, словно желая откусить кусочек Коу, пока не ощутил медный привкус крови, но и этого мне было мало. Урча, как большая голодная кошка, я принялся вылизывать пострадавшее место, слизывать капли крови, заставляя брата шипеть сквозь стиснутые зубы, пока не ощутил как он дрожит и потирается об меня "напряжением" не меньшим, чем моё собственное. От осознания того, что он вдруг такой податливо-мягкий в моих руках, негромко стонет и выгибает шею, призывая не останавливаться, мой разум помутился окончательно. Не осознавая ничего, кроме Коу в моих руках, я принялся срывать с него одежду, желая ощутить как можно больше обнажённой кожи, я смутно представлял, что же должно было быть дальше, но сейчас мне хотелось просто быть к нему как можно ближе, и если бы я мог забраться к нему под кожу и остаться так навеки-вечные... - Тьма Великая! - изумлённый рокочущий голос ворвался в мир, в котором существовали только я и Коу, разрушая его, от чего мы с размаху рухнули в реальность. Реальность, в которой круглые от шока глаза Стайлза грозили вот-вот выкатиться на пол, - Оденьтесь, Проматери ради, и я хочу услышать объяснения, молодые люди!       Мы с Коу вскочили, как ужаленные и судорожно принялись приводить одежду в порядок, впервые я видел моего уверенного в себе брата настолько смущённым и потерянным - его лицо раскраснелось, глаза бегали, не зная на чём остановить взгляд, пальцы дрожали, поправляя волосы. И как бы я сам ни был смущён, я потянулся к нему, потому что именно сейчас он был такой беззащитный. Он всегда старался быть сильным-смелым-благородным, да что там, он и есть сильный-смелый-благородный, но под этим панцирем мужественности, я знаю, прячется мягкая душа, хотя он старается никому не показывать этого. Но я помню, как он дрожал, когда меня чуть не растоптал Бешеный, и как он плакал над вскрытой квакшей, хотя из нас двоих плакса - я! - Руки убрал, марш в разные концы комнаты! - рявкнул Стайлз, вырывая меня из воспоминаний, и я послушно вытянул руки по швам, устремившись в противоположную от Коу сторону, он, впрочем, поступил так же, и я лишь глазами выразил ему свою поддержку, потому что мужчина был потрясён и возражать ему сейчас не хотелось ни одному из нас, - Вы что творите вообще? Спятили? Нет, я всё понимаю, - Стайлз закружил по комнате, и с каждым витком его речь поднималась в своей обличительности и громкости, - я сам тот, кого бы не приняли в приличном обществе, если бы прознали про то, что я связан обетами с мужчиной, но это! - он замер и ткнул в меня пальцем, - Я не потерплю в своём доме единокровной связи, Мика, как давно у вас это продолжается? Как далеко вы успели зайти?!       Стайлз напирал на меня всё сильнее, всем своим видом выказывая осуждение, несправедливое и горькое, от чего становилось ещё обиднее и больнее. - Мы не кровная родня! - Коу успел взять в себя в руки и выступил в нашу защиту, обращая негодование Стайлза на себя: - Что это значит? Вздумали мне врать! - Семья Коу усыновила меня, когда мне было шесть лет, так что фактически, мы братья лишь на бумаге, - игнорируя Стайлза, сверлящего меня взглядом, я пересёк комнату и взял Коу за руку, понимая, что если и существует момент, чтобы перестать от всего убегать, то он наступил - я перестал бы себя уважать, если бы теперь промолчал и оставил Коу одного отстаивать нас, - А даже если бы и кровные, Коу значит для меня то же, что и для тебя твой Истинный. Чем твои чувства отличаются от наших? Они лучше, потому что вы не связанны кровным родством? Но для остального мира они так же неприемлемы и отвратительны, - я понимал, что мои слова ранят мужчину, но несмотря на это, ощущал, что должен сказать, - мы не родственники, но я не берусь судить тех, кто испытывает такие "неправильные" чувства, даже если и не понимаю их, потому что мы не выбираем кого любить. Коу, пойдём, - я потянул брата наружу, желая остудить голову. - Простите, учитель, - ненадолго остановился перед молчащим Стайлзом Коу, - но я согласен с Микой, мы скоро вернёмся, с вашего разрешения.       И мы оставили мужчину одного.