die die lie.

Для Чанёля череда бесцветных будней окрашивается лёгким оттенком тёплого морского песка. Точно таким же отливает шерсть Хайда, когда он, изворачиваясь на сырой от росы траве, наблюдает за перебежками занятого учёного: в дом и обратно, снова и снова. Носится как заведённый с этими своими банками - склянками, бумажками какими - то бесполезными, приборами, аппаратами. И так до тех пор, пока стрелка наручных часов не подбирается к началу нового дня. В это время суток городом овладевает параноидальный страх. Трусость вынуждает граждан, переживших единожды кровавую бойню, забиться по своим норам и спрятаться за кирпичными стенами от пугающей действительности. Ни прочное ограждение, ни разделённая океаном граница с эпицентром вируса не помогает развеять давящий на сознание ужас. Но гулять по пустым дворам приятно. И пусть Чанёлю не с чем сравнить — в люди он ещё не выходил, да и контактировал после исцеления только с профессором — это не мешает ему быть уверенным в том, что без лишних глаз и разговоров ночи становятся особенными. А клочки звёздного неба, выглядывающие из - за навеса мутных облаков, делить ни с кем не хочется. Они, кажется, светят для него одного. Ну и для снующего от куста к кусту Хайда. Тому, однако, нет никакого дела до мерцающих над головой звёзд, ведь поимка мышей, затаившихся под сугробами и изредка верещащих в недовольстве на собачье вторжение, куда увлекательнее. Стоит грызунам в порыве губительного любопытства высунуть из укрытий заострённые морды, как пёс, заметивший мельтешение, набрасывается всей своей увесистой тушей сверху, обрушивая лабиринты снежных ходов и докапываясь до самой земли. Так же поступают мертвецы, запугивая и ломая хрупкий человеческий мир. Пак никогда об этом не говорил, но он помнит всё, что с ним тогда происходило; как он растерзал свою первую жертву — девятилетнюю девочку - соседку, потерявшую в беспокойном людском потоке родителей; как вцепился зубами в тонкую шею; как сжимал в руках вырванное, но ещё бьющееся сердце. Он помнит даже вкус тёплой, согревающей крови. Вкус, от которого теперь грудную клетку сдавливает отвращение к самому себе. И Чанёля обязательно вывенуло бы наизнанку прямо здесь и сейчас, если бы не — — Эй, парень, почему у тебя моя собака?