Моя огненная камелия

POV Саске Честно, я никогда не думал о детях. Воистину дилемма: с одной стороны я мечтал возродить клан, с другой же — не мог представить себя отцом. Причем известие о беременности Сакуры свалилось на меня в самый, казалось бы, неподходящий момент. Я только вернулся в Коноху, которую предстояло отстраивать после боевых действий, меня ждали длительные миссии и десятки сложнейших техник, многочисленные судебные операции по ликвидации статуса нукенина, да много чего еще, и вдруг все эти дела и планы перечеркнула совсем нерадостная перспектива отцовства. Теша себя лишь мыслью о том, что это первый шаг к возрождению клана, я терпеливо ждал появления на свет наследника, которого научу тому, что знаю сам. В рамках дозволенного, конечно. Я даже начал любить этого своего пока еще нерожденного сына, которого воспитаю истинным шиноби, но судьба снова, словно решив отомстить мне за все ошибки и грехи, насмехалась надо мною. На исходе октября у меня родилась дочь. Дочь…совсем не тот наследник, которого я ждал. Дочь, которая через двадцать лет выскочит замуж и станет частью другой семьи, а от Учих останусь снова я один. Дочь, которая по своей природе слабее, чем ее сверстники мужского пола. Насмешка судьбы, по имени Сарада. Ну, учится она неплохо, но большого ума не надо, чтоб запоминать предложения в книгах и затем их цитировать. Что ж, по крайней мере, первую часть чуннинкского экзамена она переживет, если только не будет отвлекаться на своих сокомандников. Кунаи она метать умеет, а соперники у нее тоже силой не блещут, может быть, дойдет до третьего этапа. Но вообще, это позор. Я должен молиться о том, чтоб мой наследник оставил в живых хоть кого-нибудь, а не уповать на то, что в поединке ей попадется кто-то еще слабее и глупее ее. Чуннином она не стала. Сыну Казекаге потребовалось меньше получаса, чтобы одержать победу. Вполне ожидаемо. Сейчас сыну Казекаге семнадцать. И он до смерти боится, что моя Сарада придет в его деревню. Нехорошо, конечно, но я горжусь ею. Впервые. Сейчас мою Сараду с благоговением ужаса называют Кагуцути, в честь древней богини огня. Вот уж что у нее получается лучше, чем у других, не побоюсь сказать, лучше, чем у меня, это Техника Огненного Шара, которой она превращает в пепел поселения, как и диктует ей старый Змеиный Саннин. Последняя ее "выходка", за которую наш отряд гнал ее и Суйгетсу едва ли не до Киригакуре, заключалась в сожжении Храма Огня дотла. Не осталось ни единой доски, ни единого живого монаха, ни единой священной реликвии, а я знаю, что это не первая и не последняя миссия моей Сарады. Я презираю ее за то, что она делает. Я ненавижу ее за то, как она порочит имя клана, которое, казалось бы, уже ничто не сделает еще более проклятым. Я знаю, что мне придется ее убить, и моя рука не дрогнет. Но я так ею горжусь. Больной садист. Тебя боятся, Сарада. Тебя проклинают. Ты стала сильной. Ты такая же, как и я.

***

Лаборатория Кабуто всегда наводила на мысли о пыточной. Вечно темное, словно его хозяин страдал от светобоязни, холодное помещение, заставленное по периметру столами, на которых пылились высокие стопки бумаг, различные расчеты и описания каких-то малопонятных техник, связки проводов и жуткого вида хирургические инструменты. Кого и зачем здесь мучил (или нет) Кабуто, не знал никто, за исключением, пожалуй, Орочимару. Несмотря на явное лидерство, саннин медика побаивался, а поэтому заклинал Сараду без лишнего повода не ходить к нему в лабораторию и вообще быть с ним повежливее. Но Кабуто казался вполне безобидным, даже его белое лицо, с остатками змеиной кожи на щеке, никогда не излучало откровенную ярость. — Вот это выпить утром, — произнес Кабуто, поставив перед Сарадой небольшой пузырек. Затем протянул ей вытянутые пилюли красного цвета. — Это — перед сном. А вот эти, смотри не перепутай, за час перед едой. Белые пилюли — сразу после тренировки. Сарада безучастно смотрела на целый ряд лекарств, и только когда Кабуто опустил на столик последние медикаменты в небольшой банке, она поинтересовалась: — Это все? — Все, — кивнул Кабуто. Куноичи, даже не взглянув на него, отвернулась и зашагала прочь из лаборатории. — Сарада-сан, — вкрадчиво позвал ее Орочимару, до этого молча стоявший у самой двери. — Ничего не забыла? — Я не буду это принимать, — проскрежетала Сарада. — Опять? — вздохнул Кабуто. Орочимару отпрянул от стены и, усмехнувшись, как маленького ребенка, подвел куноичи к столику с лекарствами. — Я сказала, а ты услышал, — сказала Сарада, вырвав локоть из рук наставника. — Хочешь закончить как твой дядя? — сухо спросил Кабуто. — Если я и хочу быть на кого-то похожей, то на Итачи. — Сначала мигрени, потом слабость, усталость, кашель кровью, тошнота, неспособность выполнить простейшие дзюцу, затем боли во всем теле, тяжесть от чакры и, в конце концов, ты рухнешь к ногам своего отца, как кукла, а он не успеет даже прошептать: «Чидори», — нараспев протянул Кабуто. — Не лучшая участь для мстителя, нет? — Я не знаю, из чего ты намешал эти микстуры. — Сарада-сан, ну зачем нам тебя травить? — покачал головой Орочимару. — Ты нужна мне живой, здоровой, сильной и красивой. Сарада сжала губы в тонкую линию. С одной стороны инстинкт самосохранения и гордость, с другой — умасленные просьбы учителя, который, надо же, уже запихивает ей пилюли в поясную сумку. — Это все? — снова спросила Сарада. — Теперь уже все, — произнес Кабуто, когда последняя бутылочка оказалась в поясной сумке. Дверь хлопнула от сквозняка, когда куноичи вышла в мощенный мшистым камнем коридор. Кабуто быстрым жестом поправил очки и, повертев в руках свои склянки, вздохнул: — С Саске-куном было проще, — заметил он. — Она же девочка, — напомнил Орочимару. — Она Учиха. — Но девочка же.

***

— А ты все не успокоишься, — сказал Орочимару. — Что на этот раз не выходит у тебя из головы? Сарада сидела на черепичной крыше северного убежища и внимательно изучала алым взглядом валуны, за которыми убежище было скрыто от посторонних глаз. Косо взглянув на учителя, она, нехотя, подвинулась, разрешив сесть рядом с собой. — Я, кажется, сказал тебе отдыхать. — Я и отдыхаю, — буркнула Сарада. — Думая о Саске? Куноичи оторвала взгляд от валуна и, прищурившись, посмотрела на саннина. — Скажи честно, старый. Я слабее его в моем возрасте? — Слабее, — признался Орочимару. — Но мудрее. Сарада невесело хмыкнула. — Саске тогда думал, что сильнее его шиноби нет, — шипящим голосом произнес Орочимару. — В этом была его ошибка. Ты же думаешь, что сильнее тебя каждый, кто осмелился бросить тебе вызов. В этом твоя мудрость. — И в чем же мудрость? — Однажды поймешь. Орочимару, бесспорно, был мастером говорить загадками, и Сарада уже даже не пыталась его понимать. В горле снова запершило, вот-вот она будет задыхаться в сухом кашле, и саннин, словно поняв это, легонько похлопал ее по спине. Позолоченный диск солнца, озаряя багровый закат, медленно прятался за горизонтом, и на мир, неспешно, но верно, надвигался вечер. Так подходил к концу еще один мучительный день.