В полушаге

Не хватает злости. Питер рычит Малии в лицо. Говорить – смысла нет. Упрямая она. И преданная, хоть и не видно невооруженным взглядом. Выворачивается из захвата, раздраженно передергивает плечами, порывается уйти: ― Они мои друзья. ― А раны твои выжигаю почему-то я. ― Я не просила! Уходит, хлопнув дверью. Драматично. Питер не может пойти с ней – печать предателя вытатуирована на теле, не смоешь, да и не хочет он. Идти и смывать. Знает ведь, что Малия вернется. Возможно, с распоротым плечом, возможно, с дырами от пуль в груди, возможно, со сломанными ногами. А чего она хотела – играть в героев опасно. Заиграешься – и не поможет ни регенерация, ни твои вознесенные в ранг святых друзья. В этот раз не смертельно. Ножевое ранение в живот. А в следующий? Молодые. Думают, что неуязвимы. Но Питер-то знает, что нет. А Малия лезет на рожон. Всегда и везде. Хейла это вымораживает. ― Совсем мозгов нет? ― он зашивает рану неосторожно, рваными движениями, а потом вспоминает, что чья это рана. Штопает лучше. ― Идиоты малолетние. Это вам не видеоигра. Не надо сходить с ума. В глазах у Малии взрываются звезды. Питер ненавидит ее псевдо-друзей ― из-за их заразительно-глупого рыцарства она однажды может не вернуться. Питер ненавидит ее саму – она ужасно внушаема, безрассудно смела и трогательно непослушна. Питер ненавидит себя – за внезапную смену приоритетов. Внезапную даже для него. Малия становится чем-то вроде морального ограничителя. Засунь амбиции в зад, Питер. И молчи. Швы под пальцами идеально-ровные. Бережет он ее. ― Не ходи, ― говорит в тысячный раз. До того отчаянно, что самому тошно. ― Пусть сами задницы дерут. Малия выдыхает: ― Спасибо, ― за помощь. И уходит, не хлопнув дверью. Драматично.