В полушаге

Лица Малии почти невидно из-за толстого слоя льда и трав. Лишь очертания фигуры и темные волны волос. Питер знает их аромат, мятно-ванильный, ненавязчивый. Хочет вдыхать снова и снова, но он медленно выветривается из памяти. Двадцать два часа. Малия в ледяной воде уже почти двадцать два часа. И Питер не может ничем помочь, даже дотронуться не может – нельзя. Дитон говорит, она должна очнуться сама. Иначе не очнется совсем. А ты ведь этого не хочешь, Питер? Чтобы она не проснулась? Кора сжимает дядино плечо чуть сильнее, чем нужно. Спрашивает тихо: ― Что нам делать? ― Ждать. ― А если… ― Кора, ― это уже Дерек. Смотрит на сестру строго. ― Что? ― ощетинивается та. ― Я просто говорю то, о чем думают все, но не решаются озвучить. ― И что же? ― Да то, что шансов у нее мало. Питер это знает. Но все равно сидит и смотрит в разверзнутую пасть чугунной ванны. Ему чудится, словно с ходом часов очертания Малии размываются все сильнее, растворяются под толщей воды. Хочется проверить, не исчезает ли она взаправду, но он сдерживает это нарывающее желание. Нельзя, нельзя, нельзя. Кажется, пора поверить в Бога, Питер? Исповедаться, замолить грехи. Может, тогда им простят нездоровое влечение, ложь, поцелуи-пощечины и все станет по-прежнему? На исходе второго дня приходит Дитон. Питер видит Малию смутно… ― Пульса нет. …а она его не видит совсем.