Будешь мало каши есть - не вырастешь.

Никакой вспышки, столба дыма или пыли, волшебной пыльцы — он всего лишь пару раз моргнул. Одно мгновенье, пара лишних секунд, два взмаха ресниц и пожалуйста — Микаса сидит рядом, такая же тихая, как и утром, с полуприкрытыми веками; те явно не поднять из-за тяжести пушистых ресниц. Молчаливая и мрачная, непонимающая суровой реальности; некоторое время мотает головой в разные стороны, а потом, почему-то, зевает. Видит его и тихо спрашивает: — Я заснула? Не добавляет «в вашем кабинете и на вашем диване, у вас под боком». Не хочет узнать, что происходит, не мучается из-за путаницы в голове или легкой боли в висках, не жалуется на серую пелену перед глазами. Просто — заснула ли? Он и не ждал, конечно, каких-то отчаянных криков или громких вопросов, скандала, истерики. В отношении Микасы такое невозможно, она редко теряет самообладание. — Да, заснула. Но не думай, что от этого убавится работы, и что появится лишнее время на сон. — Конечно. Риваю прямо по ушам режет — настолько сухо и пресно, будто кто-то ногтями проехался по доске. Со всей силы. Пару раз. Микаса не спешит подниматься, лениво моргает, ежится. Ничего прежнего в ней не осталось, никакого шума и лишних движений, криков, возни, просьб. Совершенно пустое, отдающее безысходностью «ничего». Мужчина еще не определился, не отошел от «шока» — не может понять, хорошо это или плохо, правильно он поступил или нет. Пока — никак. Здоровый эгоизм тоже должен быть умеренным; он мог бы, конечно, оставить ее подле себя, ребенком, маленькой девочкой, каждый день убирать за ней карандаши и рисунки, читать книги, готовить кашу. Буквально месяц назад такой образ жизни казался ему полнейшей глупостью, а сейчас он без него не увидит и жизни. — Я должна была вам что-то передать? Принести? Составить отчет? Ее бесцветный голос стелется по полу с тихим шорохом, будто кто-то уронил кусочек шелка. Глухо отражается от стен, не долетает до ушей — пропадает в пространстве, растворяется во времени, и так по кругу. Он где-то ошибся. — Сэр..? — Ничего. Твоя непосредственная задача — приступить к выполнению своих обязанностей, позаботиться о главном. И не мозолить мне глаза, Аккерман. Свободна. Мужчина буквально слышит, как что-то щелкает в ее голове: будто неработающий с давних времен механизм смазали и запустили, шестеренки начали вращаться, цепи — скрипеть. Микаса будто просыпается, резко поднимается, щурится недовольно. Ривай думает, что это старые-добрые, что в ее взгляде скользит та самая холодная горчинка, тот ледяной привкус. Микаса говорит: — Так точно. И выходит из кабинета, так и не убрав карандаши.

***

Капрал не чувствует себя побитым щенком или брошенным, не страдает, не злится; в укладе его жизни ничего не поменялось, наоборот, он вернулся к жизни прежней. Эрвин сообщил ему о вылазке, в этот раз напрямую, поставил перед фактом, отдал четкий приказ и дал на подготовку два месяца. Подсунул непонятно откуда отряд новобранцев, кажется, те не смогли закончить обучение из-за травм, причем серьезных, сейчас же готовы трудиться не покладая рук. Мужчина выругался, сказал, что нет денег и оружия, провизии, лошади дохнут, потому что год без урожая, людям есть нечего, не то что животным, так еще и калеки вместо солдат. Безусловно, тем, кто находится в пределах Шины, жить чуточку легче — земли там меньше, но она плодороднее, не испорченна засухой и не протоптана армейскими сапогами, лапами гигантов, слезами матерей, похоронивших своих детей. Ни разу не падал на эту землю солдат, убитый горем, чувством вины, ибо оставил товарища в лапах чудовища, не смог спасти; не падал начальник, военный, потерявший отряд лучших бойцов. Он не спросил у Эрвина что делать и как же быть, как уложиться в эти сроки, что надо сделать. Придумает и решит сам, не поспит пару ночей, заработает мешки под глазами, но в назначенный срок проблема с новобранцами, провизией, и оружием будет решена. Однажды Ханджи ловит его в коридоре, за локоть, под ручку, тащит, хотя мужчина и не рвется куда-то. Спрашивает: — Ты как? Этот вопрос не конкретно про его сегодняшние дела, не про настроение, и не про количество выпитых кружек чая. Обо всем в целом. Ханджи делает хорошо только две вещи, одна из которых — странные приставучие вопросы. Она, на самом деле, ждала какого-то (хотя бы маленького) термоядерного взрыва, шума, может, ругани, или злости от Ривая — в конце концов он имел право вообще обозлиться на Микасу. — А зачем мне это? — он спрашивает это после ее пространственных вопросов и рассуждений, так и говорящих «можешь кричать, но только не ходи таким тихим и мрачным!». — Да на тебе лица нет, — фыркает майор, и тут же пытается поддеть, — что, скучаешь по Микасе? — А на мне оно когда-то было? — хмыкает капрал, отцепляя свою руку, — я тебя умоляю, Зоэ. У меня очень много работы. Судя по тому, что слышала Ханджи — эти двое не отлипали друг от друга целый месяц. Вместе завтракали, гуляли, ходили за покупками. Ривай, принципе никогда не жалующий детей и не проявляющий к ним особой любви, заботился о ребенке целый месяц. Развлекал, играл, даже купал! У нее так и загорается эта мысль в мозгу красной лампочкой: Ку-пал! То есть мужчина целенаправленно тратил на нее все свое время, научился готовить каши (а ведь у него по жизни ничего кроме чая в разделе «готовка» не запланировано), читать сказки, и рисовать. Уму непостижимо. Ривай уже уходит — скрывается в коридоре, направляется в кабинет; хочет запереться там и работатьработатьработать. Больше бумаги и отчетов, дел, и как можно меньше мыслей о ней. Не то что бы он думал — но так всяко лучше, не правда ли? Ханджи улыбается — делает решительный шаг следом, нагоняет у дверей, заваливается в кабинет, растягиваясь на диванчике. Он в упор не замечает ее — склоняется над бумаги, буквально скорчивается, как замерзшая, побитая жизнью собака, и хмурится. Не хочет разговаривать, Зоэ понимает. Но ничего поделать с собой не может. — О тебе Микаса спрашивала, знаешь? Был бы псом — повел бы ухом. А так не двигается, ждет. — Приходила вчера и начала задавать вопросы. Ох уж эта Микаса, что тогда, что сейчас — жутко любопытная. Спрашивает, мол, почему Саша говорит, что ты ее купал. Наверно, если кончики его ушей могли покраснеть — покраснели бы. Но не в этой жизни. — Еще интересовалась, что это за гора детских рисунков у нее в комнате. И красок с карандашами. Эрен ей ничего не рассказал, знаешь? Боится, что ты его побьешь за это. Бедный ребенок. — Ханджи. Она вскидывает голову в надежде, что и у него сейчас появятся вопросы, но капрал лишь хмурится еще больше. — Ты мешаешь работать. Зоэ поднимает руки в примирительном жесте, мол, я поняла, все-все, уже ухожу и не отвлекаю, но все равно у двери оборачивается — смотрит на его реакцию. На ум приходит забавное сравнение с мышками, на которых Ханджи некогда ставила эксперименты, и, дабы не взболтнуть чего лишнего, женщина спешит к себе. Как уже говорилось — она умеет надоедать глупыми вопросами. И врать.

***

Если быть до конца честными, то Микаса и правда вчера приходила к майору, но только чтобы помочь с поручением. Не больше. Села на стул, жесткий, грубый, и деревянный, как и она сама, выпрямила спину, и ждала дальнейших указаний. Не сказала и слова мимо, ничего лишнего, каких вопросов. Да, она заметила чужие странные взгляды, чересчур пристальное внимание, недосказанность в словах товарищей, непонятные вопросы, но. Ей не интересно. Что бы это не было. Конечно, она пропустила что-то важное. Кажется, кусок своей жизни длинною в месяц. И сделать с этим что-нибудь она категорически не может, а значит, если с этим ничего не поделать — не нужно и думать об этом. Самое смешное в том, что этот промежуток потерянного времени она называет «это» и старается не заморачиваться над более четким или сложным определением. Не вспоминает, не рассуждает. Иногда смотрит, да. Становится действительно неуютно, когда мужчина, поймав ее пристальный заинтересованный взгляд на своих лопатках, оборачивается. И тоже смотрит в упор. Обычно, это не длится дольше одной минуты, но между ними точно происходит диалог: «Что смотришь?» «Ничего» И он отворачивается, слабо хмыкнув. Иногда Микаса тоже кривит губы: ей вспоминаются времена школьной скамьи, когда мальчишки и девчонки обменивались такими многозначительными взглядами на уроках. Но дальше она не двигается. Как уже говорилось — не паникует, не спрашивает, не интересуется; жизнь под девизом «меньше знаешь — крепче спишь» не так уж и плоха. А она знать не хочет. Чувствует, что знание ситуации жизнь ей лучше не сделает, а шестое чувство не обманешь. В тот день Ханджи первая полезла с вопросами: не болит ли чего, не устала ли она, как себя чувствует. И не хочет ли забрать игрушки. Микаса так и тормознула по пути к выходу, обернулась, уставилась. Очень глупо уставилась, забавно выпучив глаза: майор захихикала, отмахиваясь. Сказала: — Не волнуйся. Но Микаса забыла о девизе по жизни, разозлилась непонятно на что, и сухо поинтересовалась: — Здесь был ребенок? — Был. — ответила ей Ханджи, и на том разговор был закончен. Хотелось вообще от этого всего спрятаться — зачем ей эта информация? И Микаса это знает, она уже давно не маленькая девочка, понимает простую суть вещей. Таблички «опасно» нужно читать заранее, что она и старалась всегда сделать. Но все разбивалось о чужую спину, острые лопатки (как крылья, боже), и накрахмаленный воротничок. «Что смотришь?» «Ничего» Бесит. Ей снится, причем часто, раз через раз — чужая протянутая ладонь. Она — маленькая девочка, цветастое платье, два забавных хвоста и корзинка яблок в руках. Мужчина рядом — очень нескладный, высокий, настолько, что она даже лица его не видит. Руки сухие и холодные, грубые, шершавые, и пальцы короткие, будто обкорнали. Он очень много говорит — что-то рассказывает, а она никогда и не слушает, просто играется рядом. Обычно, под конец сна он ее всегда спрашивает: — Ну как тебе, Микаса? Она хочет спросить «что?», хочет узнать «где», но именно на этом моменте открывает глаза и садится на постели, зевая. Микаса каждый раз облегченно вздыхает, когда находит между ними очередное различие — капрал, в отличие от гостя из ее снов, ниже и намного складнее, подтянутее, крепче. Отсутствие высокого роста компенсируется отличной физической формой и сноровкой, достойной лучших. И руки у мужчины теплые, а пальцы длинные, красивые, как у пианиста — она знает. Говорит он бесконечно мало и сугубо информативно, не задает лишних вопросов, и трепаться не любит. Просто ей еще его и в своих снах не хватало. Бывает так, что кто-то упоминает его в своем разговоре, а она совершенно невольно вскидывает голову, даже не замечая. Часто видит в ответ какую-нибудь понимающую улыбку, мол, все в порядке, я понимаю. Понимают все, кроме нее. Ханджи ходит с счастливо-загадочной миной на лице, и это раздражает больше всего. Однажды капрал плюхается рядом, и говорит, тыкая головой в сторону Зоэ: — Надоела. И Микаса впервые с ним согласна. Но в определенный момент он перестает оборачиваться.

***

— Давай ты просто признаешься, что скучаешь по ней, и я пойду спать? — Ханджи. — Просто скажи и все. Хотя бы сам себе признайся, легче же станет! — Зоэ. — Да вы два упертых барана! Надоели! — в сердцах вскрикивает женщина. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — капрал отрывается от бумаг и подпирает подбородок рукой, зевая в кулак. На часах 3:59 утра, где-то за окном по земле стелется предрассветная тень, а они сидят тут. Беседуют. У Ханджи в руках стакан крепкого-крепкого, черного, как выжженная земля, кофе, и этот запах заставляет капрала постоянно морщиться — как можно пить эту гадость? — Просто признайся и все! Я отстану! — наперекор своим словам не отстает женщина. — В чем признаться? В убийстве? Грехе? Чего ты от меня хочешь в 4 утра? — Тебе плохо без Микасы! Ведь без нее нет жизни, признай. — Ну, тебе же есть жизнь без мозга, — хмыкает он, — и ничего. И я проживу. — Не проживешь, — майор пропускает колкость мимо ушей, качает головой, — не проживешь. Ты себя со стороны не видел. Вам надо просто переступить через свою гордость. Через самолюбие. Поставить чужое «я» выше своего. Просто, не правда ли? Она видит — он не слушает. Молчит, отмахивается, говорит что-то. Снова замолкает. Ханджи, с одной стороны, их очень жаль, с другой — хочется, чтобы урок был. Может, поймут потом. Это не любовь и не ревность — у капрала просто все из рук валится, бессонница, понурое состояние овоща. Пропала всякая злость и раздражительность — источники его жизни. А Микаса затихла еще больше, замолчала насовсем, будто в ракушку спряталась, и даже глаз теперь не поднимает. На него, разве что. Так и ходят, замечают лишь друг друга, остальных — хоть бы что. Кажется, заметили все, даже Эрен, и можно было бы сказать, но.. попробуй скажи этим монстрам, что они, прости Господи, друг к другу привязались, что им опасно быть вместе, но порознь — еще опаснее. Люди не самоубийцы — лучше к титану, нежели меж этих двоих встать. Ханджи, конечно, отдельный случай. Потрясающий, выдающийся, неповторимый человек — не прошибешь. — Что, мать твою, тебе от меня нужно? — он уже не спрашивает — воет белой белугой, уронив голову на ладони. Женщина старается объяснить еще раз, но бесполезно, и она уходит, так ничего и не добившись.

***

Микаса приходит первая — как-то ничего для себя не решив и не добившись, не разобравшись с вопросами (она лишь догадывается), тихо садится на подлокотник дивана и многозначительно молчит. Ривай будто чувствует, о чем она хочет поговорить; не торопит, но рот открывает первый. — Ну давай, попробуй. — Что? — Спросить. Она мотает головой «нет, не буду» или «не хочу» или «зачем надо». Опускает глаза, руки в замок, губу закусывает. Смотрится эстетично — ему нравится. Хочет подступиться — не знает как. Видит, что можно, что она сюда для этого пришла, что вопросы и все остальное потом. Хрен поймешь, как он это чувствует, но чувствует же. Не присаживается мягко рядом, не гладит по голове, не заботится. Дергает грубо за руку на себя, смотритсмотрит, дырку прожечь хочет, и Микаса впервые в жизни делает шаг назад, вместо двух решительных вперед. Она прикрывает глаза, собирается с силами, выдыхает, и силиться скрыть дрожь в голосе. — Я скучала. Мужчина совершенно не двигается после этих слов: как сжимал тонкое запястье в руках, так и сжимает, только что косточки не хрустят. Напрягается, сильно, и грудь его становится тяжелой, каменной, силится утянуть вниз, в самую бездну. Он аккуратен до невозможности, соблюдает дистанцию, но отодвинуться дальше не пытается. Под тяжелыми армейскими сапогами противно скрипит пол, когда он тянет на себя — поцеловать. Поцелуй конкретный и с претензией, с заявкой, со всеми вытекающими и образовывающими — Микаса чувствует это с нежными укусами чужих влажных губ, и ей хочется смеяться от счастья. Он целует, а она смеется; кому скажи — не поверят. В прочем, как и Микаса с трудом поверила в историю про маленькую девочку; жутко смутилась, когда кто-то из присутствующих назвал ее «капраловской», но почувствовала, как теплеет в груди. Ощущение, что паззл складывается так, как надо, все встает на свои места, и шестеренки крутятся в верном направлении. Именно там она и нашла решимость — вспомнила чужой заботливый взгляд и сгорбленную над бумагами спину, терпеливую полуулыбку, насмешливый взгляд темных глаз, и пожалела, что не засуетилась раньше, не вспомнила, не сказала ему, что все нормально, что так и надо, она сама хочет. Хочет «это», определения которому все еще нет. Наверно, видеть его каждый день, и быть рядом, и улыбаться в ответ на чужие слова, поддерживать, слушать, понимать. Ханджи сказала конкретно и по факту — любовь. Микаса рассмеялась. Можно влюбиться в человека таким образом? Это как вообще? Что в нем такого особенного? Манера читать сказки? О, да, эти чудесные ночи, когда: -..жили они долго и умерли в один день. Конец. — Счастливо, дядя-коротышка. — Что? — Они жили не просто долго, но еще и счастливо! Этот же принц и принцесса, они убили злую волшебницу и будут теперь счастливы! — Еще хоть одно слово — и несчастливы будут все. А пока — толчок в сторону дивана, хриплый рык и довольный взгляд, будто бы наконец дорвался до лакомого кусочка, как пес, уже месяц не евший мяса, и получивший свое. Микаса силится понять, когда это все началось, смаргивает, и задыхается от чужого поцелуя — больно. Он ждал, он дождался, получает свое, причем по праву, ползет руками и взглядом ниже, и девушка натыкается не только на крепость в чужих мышцах, но и в намерениях. Сказка закончилась очень счастливо.