Будешь мало каши есть - не вырастешь.

Ближе к кухне запахло жаренным луком и натушенными до состояния жидкой кашицы овощами: Микаса демонстративно поморщилась и закрыла нос рукой, ибо жареный лук, по мнению ребенка, был той еще гадостью. Второй час ночи, луна и звезды за окном, неприятный холодок, даже постовые на своих местах начинают похрапывать, а у девочки сна ни в одном глазу — Ривай беззвучно стонет. Он еле-еле укутал эту заразу в теплую кофту на меховой подкладке, овечья шерсть, густой мех, все натурально, а она еще долго скакала по комнате, будто бы за день не наигралась. Искренне не понимает, почему это сегодня дядя-коротышка не заставляет пить молоко с медом и ложиться спать раньше, не кутает в одеяло и не говорит лежать смирно — странности. Он даже сказку про принцессу прочитать согласился! Дядя-коротышка! И про принцессу! Назревало что-то очень нехорошее, Микаса поняла это сразу, но, как говорится, перед смертью не надышишься, и идти ей пришлось бы в любом случае. В коридоре было слегка страшновато — холод щипал за пятки, заставлял ежится; хотелось спрятаться в коконе из одеял и не вылезать от туда до ближайшей весны. Ривай же плевал на это со стены Розы; бровью не повел и надел тонкую хлопковую рубашку, прибрался на столе и двинулся вперед, даже боясь думать о том, что ждет их сегодня. Мысли были совершенно странными: надо будет потом прибраться на кухне, вернуться в кабинет и забрать кое-какие бумаги, отправить Микасу спать. мысль, что отправлять ее спать, вероятно, не придется, как гром среди ясного неба. За всеми этими делами и заботами, планами, он даже не подумал о том, что будет потом. После того, как они наконец сварят это чертово зелье, после того, как Микаса снова станет прежней. плевать. Главное — это то, что происходит сейчас, в их ситуации жить прошлым или будущим очень глупо. Прошлое не вернуть, а будущее можно так и прозевать. К тому странному списку, который отважилась написать Ханджи, капрал даже не хотел прикасаться — слишком свежи были воспоминания про его слюну, которая тут тоже имела место быть. Но если о главном, то Зоэ на кухне как раз и не оказалось — даже в полумраке было понятно, что в помещении совершенно пусто. Никаких кипящих на плите кастрюль, сушеных органов, разбросанных в порыве научного бешенства сушеных трав: совершенная, пугающая тишина. Микаса не переживает от слова совсем, подтаскивает высокий стул поближе, залезает с ногами, наматывает длинную челку на палец. Играется, весело, и ладно, пусть хоть что-то хорошее — ребенок поигрался, почему нет. Ривай думает, что Ханджи опаздывает из-за ерунды: наткнулась на очередной труд по титанам и зачиталась, решила вспомнить по именам всех своих любимцев. Забылась, но скоро появится в дверном проеме с улыбочкой на лице и начнет нести свой бред, определенно, противоположное ее поведение просто не входит в рамки этой вселенной. Однако, всегда всегда есть «но». Ее не видно в течение первых 15 минут, потом еще и еще. стрелки ползут лениво и медленно, как улитки на солнцепеке, и это равномерное тиканье доводит до точки кипения. Ближе к трем часам ночи Микаса задремала, сложила маленькие ладошки под голову, несколько прядей вылезли из челки, так и норовят упасть на глаза — ей бы сейчас быть в кровати, под теплым одеялом и с игрушкой в руках, а не сидеть на кухне, в ожидании чуда. Мужчина решает, что еще максимум 15 минут терпеливого ожидания, а потом, в случае провала, смерть одного именитого майора разведки. Но Ханджи просто неповторима, делает все только так, как ей хочется, хотя и старается заботиться о других: влетает на кухню в самый последний момент, чуть не сшибая со своего пути самого капрала. Перекошенные очки, растрепанные волосы, рваное дыхание и отдышка загнанного в угол зверя — сказать, что это как минимум напрягает, все равно что ничего не сказать. Непонятные книги, свертки, бумаги, все под слоем пыли и грязи, но Зоэ не замечает, раскатывает листки-свитки по столу, размазывает, как и уверенность Ривая в чем-либо. Он терпеливо молчит, хмурится, и смотрит из-за чужого плеча, пытаясь понять, в чем дело. Спрашивает: — Что это? — Вот, нашла в архиве. там много всего есть, знаешь, да? Тут какие-то труды по алхимии, наука, все то, что интересовало человечество до титанов. Что интересует конкретно Ханджи — понять сложно. Женщина судорожно ищет что-то между строк, отмахивается от вопросов, на все отвечает «погоди немного», и в тот момент, когда капралу это окончательно надоедает, Зоэ тычет пальцем в бумагу и орет «нашла!». «. соединение этих веществ приводит к сложным органическим реакциям, зачастую необратимым. Предписано сохранять точную дозировку ингредиентов, дабы избежать ошибок. Последствием данного состава может стать необратимая реакция, для расщепления которой понадобится сложный.» — Что это за хрень? — он вполне честно ничего не понял, так что решил спросить в лоб, — Зоэ, объясни простым языком. — Еще ниже, ниже читай. «. эффект имеет продолжительность от нескольких суток до пары месяцев, точные рамки установить невозможно. Известно, что со временем организм человека начинает саморазрушаться, так как изначально не способен на хранение такого количества заложенной в этом составе энергии, а также на сохранение баланса между разумом и желаниями взрослого человека, заложенными в организм ребенка. Рекомендуется использовать зелье исключительно в малых дозировках, дабы избежать продолжительности эффекта.» — Хочешь сказать мне, что ты не первая такая, которая эту хрень сотворила? Более того, она опасна? — Нет, нет, — женщина вытирает испарину со лба, устало выдыхает, — была бы опасна, затянись это, но спасибо этим книженциям — я нашла полный рецепт, до малейшей пропорции! Эти мучения того стоили, хотя я даже не знала, что у нас есть такое. Все же, человечество могло бы достичь сейчас небывалых высот в разных науках, если бы не титаны. Вместо гигантов нас могли бы интересовать другие исследования. Они этим и раздражают, что похожи — Эрвин и Ханджи. Оба думаю о чем-то несбыточном, чертовы идеалисты: то будущее, то наука, опыты. На данный момент это роскошь для остатка человечества, что спряталось за хлипкими стенами. Выживание — вот главная цель, и пропади оно все пропадом, если только Ривай так считает. Хотя, именно для этого он здесь. — Зоэ, меня волнует только то, сможешь ли ты это сварить? — Если буду работать всю ночь, то к завтрашнему дню все будет готово. Я уже знаю, что нужно, но твоя помощь все равно понадобится, так что. — Хорошо, только сначала отнесу Микасу в комнату.

***

Не бессонная ночь — ему удалось выкроить около четырех часов для сна, чем уже можно хвастаться. Последний завтрак вместе — как завтрак перед гильотиной, потому что ты знаешь, что тебя ждет, но как бы стараешься этого не замечать, в упор не видишь, отвлекаешься мыслями и мелкими заботами. Микаса на удивление тихая и послушная, слегка сонная, вытирает соринки в уголках глаз и съедает кашу с персиком до последней ложки, что удивляет не меньше. Болтает ногами в воздухе, говорит тихо, но в частности ничего не изменилось — он знает, что привык, и что обратно отвыкать придется. Ханджи сказала: — В обед будет готово. Сказала: — Ничего ей не говори, все равно забудет, а нам надо бы поторопиться. Сказала: — Просто дашь ей выпить, можно даже подлить во что-то, и все вернется. Это только звучало так здорово и просто — подольешь, выпьет, и все. Количество всяких допустимых «но» зашкаливает, ибо ближе к обеду у Микасы просыпается небывалая активность — ей хочется поиграть, почитать книжку, погулять на улице, потому что ну дядя-коротышка, ты посмотри, только посмотри, какая там хорошая погода! Но он, черт возьми, человек. Чертов взрослый, умный, сообразительный человек, который ставит приоритеты, который понимает хоть что-то — забирает у Ханджи склянку, маленькую и аккуратную, и велит ей идти спать: в мешках под глазами можно хранить картошку. — Я не хочу сок, дядя-коротышка. Она смотрит своими большими, глубокими глазами, и мотает головой, словно знает, что все закончится, стоит ей только выпить. Может, и правда знает, но у Ривая нет желания разбираться. — Пей. — Дядя-коротышка. — Микаса, я устал. Пей. — Так нельзя. Не хочу. Тогда ведь все изменится, мне страшно. Расскажи кому, что Микаса Аккреман сказала, что ей страшно — засмеяли бы. Возможно, он пытается запомнить этот момент: ее черные волосы чуть ниже плеч и закушенную от обиды губу, но усталость накатывает все сильнее. Он очень устал за эти дни, а где взять еще сил — неизвестно. Мужчина просто садится на диван рядом, трет переносицу, пытается объяснить на пальцах: — Я не нянька, Микаса. Даже если ты останешься ребенком, я не смогу за тобой следить — сейчас у меня очень много забот. Нужно подготовиться к экспедиции, я не могу одновременно думать о человеческих жизнях и работать для тебя увеселительным аттракционом, понимаешь? Капрал чувствует, как возвращает себе холодные нотки в голосе и излишнюю раздражительность, как пропадает желание о ком-то заботиться, делать что-либо помимо работы. Это он и пытается донести, даже ребенку, даже девочке, потому что она забудет в любом случае, а ему хочется ни о чем не жалеть. — Я мешаю? — Мешаешь. Будет лучше, если мы снова будем общаться исключительно по надобности. Слово действительно ранит покруче любого оружия, оно остается внутри, в груди, в сердце, не заживает и не затягивается, тянется по коже уродливыми шрамами, и мужчина знает это лучше всего на свете. Она забудет, уберет это из сознания, проснется завтра новым человеком и снова не будет видеть кого-либо кроме брата. Это хорошая терапия для больного сердца, капралу же лечиться нечем, и ему бы переживать, жить с этой ложью в памяти, но он действительно безнадежен в этом плане. Сырой, грубый, как кусок стылой земли по весне, совершенно пропащий в чувствах — и ему пережить не проблема. И Микаса пьет.