Давай прервёмся?

      Невысокие каблучки отбивают залихвастский ритм по каменной промозглой мостовой. В такт тяжело пружинят несколько гладких, завитых локонов. Не обращая внимания на окружающих, их обладательница — молодая дама с высокой причёской и задумчивым выражением на лице — продолжает сумбурное движение вприпрыжку, неловко придерживая кринолетовый подол рукой и стараясь не угодить в лужу. Пока удаётся.       Такой день выпадает впервые за несколько лет: никаких обязательств, никакой рутины и нравоучений — только свобода и масса возможностей, заложенная в двадцати четырёх часах вкупе с богатой фантазией.       Уже спустя несколько лавчонок она решает всё-таки перейти на шаг: тугой кружевной корсет непривычен, нужно передохнуть. И как прочие дамы танцуют весь вечер? Хотелось и ей как-нибудь кружиться в компании определённого кавалера всю ночь напролёт...       Место для отдыха находится почти сразу же — запах булочек, корицы и тёплого молока разносится от небольшого ресторана почти у самого лондонского моста на добрых сорок метров. Удивительно опрятный район города.       Дама садится за столик, заказывает свежий чай с молоком и, в ожидании заказа, аккуратно складывает кожаные перчатки на коленях, пытается отдышаться. Едва заметно поправляет локоны высокой причёски — дань французской моднице Евгении. Некоторые пряди настолько длинны, что пришлось оставить завитые концы просто висеть, так как заправить их в причёску не представлялось возможным. Уложить волосы — одно дело, а вот состричь такую длину в дань моде дама была вовсе не готова.       В помещении царит приятный полумрак, холодный свет глушится светлыми неплотными занавесками, на окнах живые цветы. Пахнет вкусно, вокруг чисто — в общем, стоило бы заходить сюда почаще.       — Позвольте, если тут не занято, — раздаётся внезапно. Дама резко вскидывает голову.       Мужчина отодвигает стул напротив и садится, с тихим стуком ставя на пол дорожный чемодан средних размеров. Не успев возмутится наглости незнакомца, она вдруг так и замирает с раскрытым ртом: это вовсе не незнакомец. Рутина нагнала и сегодня — иначе ему нет смысла быть сейчас здесь.       — Насколько я помню, у меня выходной, — осведомляется она, принимает принесённый заказ и отпивает из чашки. Тем не менее, покорно принимает из протянутой в её сторону руки в перчатке свёрнутый листок. На листке записаны адрес, пара имён и время.       — Да, но мне почему-то показалось, что такой прекрасной даме обязательно нужна шляпка, — согласно кивает мужчина, даже не улыбнувшись. Как всегда прямо.       — Это всё? — она нервно оглаживает корсаж платья, проходясь пальцами по ряду мелких пуговок, но в груди помимо воли расползается то тёплое, что перекрывает досаду от потерянного выходного. Вот стервец. — И... как же ты считаешь? Больше мне ничего не нужно?       — Нет, это всё. Тем не менее, я думал, что мне легче удастся Вас найти, — кивком указывает на темные пряди.       Она оставляет последнюю реплику без внимания, допивает чай, снова сверяется со временем и адресом, ровно выведенными на бумаге:       — Это же на другом конце города. Как ты хочешь, чтобы всё было сделано вовремя?       Мужчина согласно кивает, кинув взгляд на длинную юбку и тугой корсет. Переодеваться времени нет, да и не во что.       — Я Вам помогу, — теперь уже он сверяется с часами. — Однако, время не ждёт ни Вас, ни меня, — подаёт руку, помогая подняться. Подаёт упавшие с колен перчатки.       — Жаль, мне хотелось подольше тут с тобой посидеть, — теперь уже улыбается она, а он поправляет ворот и перчатки.       Ещё около полуминуты мужчина разговаривает с официантом прежде, чем оставить на столе плату за чай.       Несущая чужой чемодан дама вынуждена едва ли не семенить следом, на каблуках да в корсете не поспевая за широкими шагами спутника. Ох, не зря даже в танцах этикетом предписано подстраиваться под партнёршу!       Они сворачивают в глухой и, к счастью, пустынный переулок. Не сбавляя шаг, идут вперёд, к стене. Мужчина одним слитным движением поднимает её на руки, и в пару упругих прыжков оба оказываются на скользкой после дождя крыше.

***

      — Прошу, — дверь в шляпную лавку раскрывается с тихим приветственным звоном колокольчика. Мужчина пропускает даму, едва заметно касаясь её длинных тёмных завитков вместо прощания. Стоит ей пройти внутрь, мужчина пропадает.       Теперь у неё есть несколько секунд на осмотр: тёмные шторы, стеллажи с шляпками разномастнейших форм и наружностей, некачественный паркет и фотография владельцев на стене. Кто изображён на фотографии становится ясно, как только на звон прибегает пышненькая, словно гусыня, женщина. Видимо, жена хозяина. Когда-то она была красивой, очень красивой. Особенно её карие глаза. Дамы кивают друг другу.       Время пошло. Чемодан с тихим стуком поставлен на пол.       Две минуты.       — Здравствуйте, Вы не могли бы позвать мужа?       — Конечно, а... зачем он Вам? — хозяйка недоверчиво щурится. — И как Вас зовут?       Как пить дать. Изменял. Больше с таким подозрением к клиентуре ни из-за чего не относятся.       — Меня зовут Габриэлла, — она мягко улыбается. — Я к вам с непростым известием... даже, можно сказать, с вызовом.       Полторы минуты.       Проблема решается сама собой: хозяин понуро выходит к посетителю и улыбается как можно шире, хотя всем присутствующим и так ясно, что голова у него раскалывается, а сам он уже давно в состоянии глубокой депрессии. Гниль в его помутневшем взгляде отчётливо говорит: он уже даже не борется. Кашляет. Тут даёт о себе знать прогрессирующий бронхит.       — Мэри, я её не знаю. Успокойся, — теперь обращается к гостье. — Что Вам угодно, душенька?       — Мне бы шляпку, — картинно улыбается она. — А Вам бы о погребении позаботиться.       — Что? Минута.       — Выбирайте, — дама присаживается, поправляет очки в алой оправе и отработанным движением раскрывает чемодан. Осматривает предметы, лежащие внутри. Поднимает поочерёдно: — Вас ножницами или пилой?       Пара отступает на шаг, но не бежит: животный страх упорно твердит, что от этой красавицы не сбежать.       — Знаете, я бы тоже хотел сегодня прогуляться по мостовой, нежели сообщать вам двоим, что вы тут умрёте, — голос «дамы» внезапно падает до откровенно мужского тембра, а длинный подол юбки оказывается заправлен, чтоб не мешался. — Но, видать, день не задался у нас у всех.       Полминуты.       — Мне даже удалось выпить чаю в компании блюстителя, что уже само по себе необычное событие, — как бы между прочим заявляет мужчина в платье. — Но он бы точно не снизошёл до этого, если бы не работа, — «дама» откидывает пару тёмных прядей за спину. — Ну? Мне что, самой решать?       — Да кто Вы?!       — Я — Смерть, которую трудно найти, легко потерять, но невозможно забыть! — с готовностью рапортует Грелль. — Улыбнись, человек, это — твои последние секунды.       Пугать следующую жертву более чем глупо. Разбивать причёску (а вы знаете, сколько времени нужно было завивать и укладывать волосы такой длины и густоты?), гоняясь за вусмерть напуганной женщиной, в корсете и на каблуках желания нет никакого, равно как и пачкать своё бордовое с чёрным платье мокрыми пятнами, пусть и почти того же цвета. Так что мужчине достаётся лёгкий укол крошечными ножницами.       — Итак, Алан Олдридж, шляпник, смерть от осложнений, вызванных отравлением ртутью. Посредственно, посредственно, посредственно... — сейчас так хочется промотать эту злосчастную плёнку — но нельзя! — Да-да, пять измен... Последний заказ — шляпка для какой-то Фрэнсис Мидфорд... неинтересно... Посредственность, — подводит итог Грелль.       Плёнка извивается как змея, словно пробуя границы. Неаккуратного жнеца она может и убить, но Сатклифф давно научился покорять этих пятнистых милых змеек.       Он помнит и свою «змейку». Её пятна были зачастую красными... Но ностальгия к делу не относится, потому он поправляет очки и шлёпает печать «Завершено» поверх строки, проименованной «Аланом Олдриджем». Мужчина падает замертво.       — Ну что, душенька, Ваш черёд, — ещё одна неинтересная плёнка. Средняя женщина, пусть и имевшая какие-то перспективы в молодости, но по глупости упустившая все возможности. Типичный житель типичного Лондона в самую что ни на есть обыденную субботу. — Мэри Олдридж, жена шляпника, смерть от сердечного приступа.

«Завершено»

***

      Когда Сатклифф выходит, надсмотрщик уже ожидает. Прямо за дверью. За Греллем, по скромному мнению Уилла, нужен был глаз да глаз: уж слишком болезненно и яростно Сатклифф относился к работе. Но пол в лавчонке чист, а люди не изуродованы... Вероятно, пока что.       Сатклифф наскоро возвращает надзирателю бумагу и чемодан с Косой, забирает свои перчатки. Поправляет новую шляпку, опускает красную сеточку на волосы:       — Ну что? Это твой последний покойник на сегодня или я таки останусь без приятной компании за обедом?       Уильям сверяется с часами:       — За эти двадцать минут — последний, — видимо, надзиратель не горит желанием оставаться на обед. Но Грелль прекрасно заметил касание, когда входил к тем посредственностям в лавочку.       Потому сам кое-как подбирает подол, хватает мужчину под руку и тяжело вскакивает на крышу. Всё же корсет сильно мешает: ни вдохнуть, ни разогнуться.       — А если вот так, — «дама» не спешит отпускать локоть жнеца, — да с твоим заказом, оставленным, когда ты расплачивался за мой чай, — Грелль с улыбкой подмигнул, — мы вполне успеваем.       Завитки длинных тёмных волос «подпрыгивают» вместе с их обладателем, когда Уильям снова вскидывает его на руки. Юбка чуть подскакивает, идёт складками.       — Вот так — мы точно успеем, — с преувеличенным смирением заявляет Уильям.       Грелль хорошо понимает, что для надсмотрщика это вынужденная мера: мало того, что в корсете Сатклифф в самом деле минут десять будет только добираться до того уютного кафе, так ещё и будет пытаться отдышаться не менее пяти — о каком обеде речь? Но вот то, что Уильям таки согласился на обед, давало какие-никакие надежды.