Давай прервёмся?

      Вторая половина января, рабочий вторник. Штаб с почти мазохистским стремлением прозябает на мощёных камнем улицах Лондона, отмораживая пальцы, носы, уши и зарабатывая больничный. Если бы, конечно, у лондонских жнецов было понятие «больничных».       Колоритная группа из троих диспетчеров, казалось, перемещалась по Лондону не разбирая дороги, но то ли мороз, то ли жнецы — что-то одно точно брало своё. Улицы, доселе наполненные хрипящими от холода и грязных недугов бродягами, проститутками, мелкими воришками — ублюдками общества во всех смыслах — затихали.       — Ты вообще уверен, что у нас бывают больничные? — вдруг с сомнением интересуется невысокий жнец и плотнее кутается в наглухо застёгнутый плащ, тяжело соскакивая на балкон к товарищу.       — Алан, не веришь — сам спроси у милашек из Cекретариата. А то, честное слово, от мистера Слингби не отходишь как от мамочки в первый школьный день, — Нокс с размаху рассекает тело и стёкла его очков ловят яркий отблеск плёнки. — Анна так и сказала: бывают больничные... просто в понятиях нашего надсмотрщика такого слова нет, — и бодро вскидывает Косу на плечо. — Зато они теперь небось шепчутся о нашей выносливости, так что я даже не про...       — Кончайте трещать и делайте своё дело, — нервозно бурчит Сатклифф и нарочито глубоко разрывает Косой тела пары вцепившихся друг в друга грязных детей.       — Что, отшили с утреца пораньше? — Нокс безразлично отвернулся от расползающейся под телами, источающей на морозе лёгкий пар крови.       — Тебе твои птички напели, а ты и уши развесил, а, Рональд? — парировал Грелль и, даже не подумав досмотреть плёнку до конца, шлёпнул «Завершено» чуть ранее, чем дети на ней довлачили своё убогое существование до трёх с небольшим и пяти лет. — Я всё.       — Напели не напели, а я недавно был в Германии — там недобор по штату.       — Везде недобор. — Алан аккуратно переступает очередное невзрачное тело, захлопывая папку. — У меня последний.       — Ой ли... Просто там больничные есть, а мы тут носы морозим, — закатил глаза Рональд, за что схлопотал от Сатклиффа подзатыльник. — Не понял, это что было?       — Какого демона закатываешь глаза, просматривая плёнку?       Грелль на пробу сжал и разжал кулаки: пальцы почти одеревенели. Пора возвращаться. Вон, Алана уже бьёт мелкая дрожь, губы синие, нос и уши красные. Общий вид — ниже среднего. Даже ниже, чем обычно. Если и в самом деле вынудить Уильяма дать мифологический для новобранцев больничный, трудно представить, насколько упадёт производительность по пустяковым травмам и лёгким недомоганиям, кои числились за жнецами как минимум из-за частых сверхурочных и работы в нечеловеческих условиях; Уилл этого так не оставит. А так как старший в группе он, Сатклифф, то всех собак спустят на обаятельную красноволосую голову.

***

      Заведение не слишком чистое, насквозь пропахшее прогорклым маслом, потом и гнилью. С такими было всего несколько ассоциаций: от липких кругов на столе после пивных кружек и до скабрезных шуток моряков. И ни одной приятной. По крайней мере, у самого Грелля. Где-то под потолком во влажности и прохладе обустроилась плесень. Характерный запах гари от свеч, дыма отсыревших поленьев вперемешку с шершавой, устланной крошками и жирными пятнами столешницей вызывали смешанные чувства брезгливости и смирения. Пусть только Алан отогреется — и можно уходить.       Приличия ради заказали по кружке — не то чтобы кто-то собирался что-либо пить в этой помойке. А хотя... Нокс глотнул на пробу, чуть скривился, глотнул ещё раз — и отставил.       — Кислятина, — его поучительному примеру вняли товарищи. — Уж как его тут хранят не знаю, но... ну да ладно. У Вас, Сатклифф, недавно ведь выходной был? Когда мне уже за отличную работу выходной дадут? Ну, и какой он был?       — Он? — Грелль замер с поднятыми руками, застигнутый врасплох вопросом. Так и не завязав волосы в узел, отпустил хвост. Потупил взгляд в столешницу и принялся обводить кончиком пальца надкол на своей кружке. — Он... был великолепен. Такой... мм... Боже, какой он был холодный! Но нежный! Так...       Неначавшуюся тираду прервал тяжёлый кашель Алана, чуть согнувшегося над столом и снова натянувшего на плечи плащ, наплевав на приличия. Сам Алан и раньше никогда не отличался особым здоровьем, но уж зимой его вовсе подкашивало. Совсем как людей. Собственно, собачий холод был основной причиной обильной «жатвы» этим днём.       — Эй, ты там как, живой? — Нокс перегнулся через столешницу к товарищу, ненароком пнув свою же Косу, спрятанную под стол. — Ай, чёрт... — снова подобрал конечности под себя. — Выглядишь не очень.       — Давай так, — Сатклифф перекинул на Алана свой плотный плащ. — Сегодня по-быстрому закончишь, а завтра я уж попробую договориться с Уильямом. Постараемся тебя кем-то заменить.       — Я могу продолжать! — возмутился Алан, спихивая плащ обратно Греллю на плечи.       — А ты уверен? Ещё часов шесть так на морозе торчать, а перерыв подходит к концу.       — Можете не сомневаться, — поправил очки и закутался в плащ. Мог бы — нахохлился.       Упёртость Алана иногда была поистине забавной. Вот в этот раз он, к примеру, перебарывая отвращение и отгоняя мысли о том, где и, главное, как суп был приготовлен, активно поглощал горячее безвкусное блюдо. Одним из немногих, кто мог вразумить борца за независимость, был Эрик — но они с Уильямом и ещё несколькими диспетчерами отправились в другой конец города и пересечься по работе что с одним, что с другим не представлялось возможным. Собственно, по городу гуляло порядка трёх команд диспетчеров. А рук всё равно очень не хватало.       Зимой — обострения и холод, летом — жара и инфекции, весной и осенью — всё вместе. Ну и, понятное дело, не стоит спускать со счетов сифилисы всякие, — последнее имеет крайне шаткую привязку ко времени года.       — А знаете, мистер Сатклифф, что я заметил? — вдруг подал голос Алан. На вежливое «Ну и?» он пожал плечами и снова уткнулся в тарелку. — Надзиратель никак не сопротивляется Вашим... эмм... ну, подкатам. А иногда даже слегка подыгрывает. Вернее, позволяет подкатывать. И что Вы об этом думаете?       — Ты куда клонишь? — Грелль чуть оскалился. Нокса вдруг очень заинтересовала Коса, затем носы его ботинок. Повисла напряжённая пауза.       — Я, допустим, клоню, но Вы — вполне удачно склоняете. Мистера Спирса. Только вот в рабочее время Вы от него вряд ли чего дождётесь, — подмигнул и был таков.       — Ты думаешь, у меня есть шанс?! — срывается в фальцет Грелль. — Ты уверен?       Ну не рассказывать же молодёжи, что сам Грелль уже давно понял... едва заметные знаки, касания, двузначные ситуации и двузначные же решения этих ситуаций; вот, к примеру, тот обед в ресторане у моста. Мало того, у них с Уильямом была даже негласная договорённость. Собственно, болезный шустро прочёл систему, так что может и стоит дать ему замёрзнуть, чтоб глаза не мозолил... а хотя нет. Уильям будет злой как собака. Лучше назначить глазастого работать с мистером Слингби — враз кроткий как овечка становится: взгляд в пол, вид независимый, но внемлет малейшему слову. Странные у этих двоих отношения, ей-богу, странные.       — Это всё, конечно, шикарно, — Нокс поднялся и принялся вытаскивать из под стола Косу, параллельно заглядывая на циферблат, — но время тика... — товарищей за столом не оказалось. — Какого чёрта?!

***

      Знали бы люди, сколько их мрёт каждый день... Собственно, ничего бы от этого знания не изменилось. Вот идёт — упал. Покойник. Плёнка. Штамп. А вон — выкашливает остатки лёгких. Покойник. Плёнка. Штамп. Покойник — плёнка — штамп — покойник — плёнка — штамп — покойник — плёнка... Какой-то зачарованный круг.       Новые сапожки уже натирают. Пальцы покалывает. Длинные волосы — почти как ещё один плащ. Греют. Шея и лицо взмокли, руки отваливаются, а лёгкие горят. С крыши на крышу, с улицы на улицу, бегом — прыжок — и снова бежать. Весь день как взмыленная лошадь. С шести до шести — а потом выходит вторая смена. Или кого-то дополнительно отправляют на сверхурочные — если второй смене рук не хватает или за первой должок остался. Тогда этот балаган продолжается ещё и ночь. Смерть не должна опаздывать. Смерть не должна затягивать. Хуже только когда начинается во всех смыслах чертовщина — демону испортить жнецу жизнь проще простого.       Штамп, штамп, штамп, штамп... Колени отдаются болезненной, но привычной тяжестью. Стопы горят как после кросса в неразношенной плотной обуви летом. Очки то и дело приходится протирать от конденсата дыхания. У всех троих чёлка липнет к лицу.       Час дня. За сегодня температура выше уже не поднимется. А люди на плёнках смеются, плачут, расправляют крылья, с надеждой глядя в завтрашний день, которого у них никогда не будет. Грелль тяжело перепрыгивает на следующую крышу:       — Ну! Чего застыли? — на выдохе кричит товарищам, закидывая алую гриву за спину.       Те так и стоят позади, тяжело опираясь на Косы и сверяясь со списками. С молодняком всегда такие проблемы: им тяжело. Тяжело видеть, тяжело успеть, тяжело переживать каждую человеческую жизнь как свою собственную — в то время как положено просто судить о человеке. Ничего, ещё придёт.       — Стойте там, сама всё сделаю! — хорошо, что Сатклиффа никогда не мучило то, что он видел. А уж обагрить кого-то — и вовсе подарок.

***

      Обычно после такой смены измученным физически и морально диспетчерам только и хочется, что завалится спать, проклиная жизнь. Но после шести — для тех, у кого нет сверхурочных, — отводится ещё ровно два часа: на написание отчёта по смене и сектору, общий подсчёт-пересчёт, отдельный рапорт по каждому мельчайшему происшествию, недобору душ или увечью подопечных.       — Уилл, отчёты, — Сатклифф прикрыл за собой дверь в кабинет надсмотрщика и одним слитным движением присел на край стола. — Скажи мне, что формы заполнения не поменялись.       — Не поменялись, — он просто принимает бумаги. Бегло просматривает, складывает в общую стопку, подкладывает закладку. Всегда перепроверяет. Помнится, был один корпоратив, — единственный, на котором засветился надзиратель, — на котором Спирс по почерку определял, где чья писанина. Без единой ошибки, притом и сам был пьян, и писатели были пьяны в доску.        Грелль вмиг с ногами забирается на стол, умудрившись не сшибить ни одну стопку. Переклоняется — тяжёлые пряди свешиваются на чужие колени. Сатклифф руками упирается в подлокотники кресла Уильяма; Спирс, в свою очередь, не делает и попытки отстраниться. Только опускает схваченную было Косу. На пробу касается волос лезвием. Глубоко вдыхает.       — Алан больно глазастый... и болезный, — почти задевая обветренными губами мочку чужого уха, елейно начинает Грелль. — Ты знаешь, я не люблю мальчишек...       Уильям молча сдёргивает его за волосы на пол. Как и ожидалось. Рабочее время есть рабочее время. Но от этого менее больно не становится. Греллю достается пара ощутимых ударов по рёбрам и лицу:       — Хватит. Подите вон.