Давай прервёмся?

      «Душа жнеца вечна, она не знает покоя» — старая как мир аксиома, выведенная каким-то бездельником под школьными сводами. Глупый оксюморон. Почему? А чтобы жизнь малиной не казалась! Срок растёт, а за игры во всевышнего платишь всё растущим равнодушием: еда уже не так вкусна, женщины не столь искусны, а работа не такой и выход. И сколько сверхурочных ни давай, но «старики» теряют пыл — чахнут, и всё тут. Вечность не бывает, просто не бывает беспокойна.       Единственный выход из ситуации — молодая кровь, что будит в изрядно поредевших рядах «образцов для подражания» ностальгию: как искренне новички смеются! Недоумевают, забывают, веселятся или хамят — всё годится, всё знакомо! — и на всё душа даёт слабый отклик, тлеет, тянется к более сильной, молодой, горячей искре.       Так проходит вечность. У каждого своя, неповторимая.       А что же тогда с беспокойством?.. Прости, дружище-самоубийца, тут уж не от тебя зависит, когда встретишь свою искру, — каждый по-своему пылает. А если повстречать не успеваешь — хоть не мучаешься ожиданием. Так такая ли уж проблема, оказывается, — лежать на мостовой в виде отсечённой головы? Тебе же безразлично! Сплошные плюсы. Другое дело, что найдя свою «вторую искру», умирать уже не хочешь, а иногда приходится. Не хочется о таком думать... Вернёмся к беспокойствам.       Беспокойства эти очевидны, если понаблюдать не торопясь. «Я вот, к примеру, нашёл своё утешение в воспитании Алана».       Всё тот же март, ближайшая суббота. Эрик Слингби сидит у небольшого окна в личном кабинете надзирателя и лениво наблюдает, как хозяин помещения носится из угла в угол, поднимая разные бумаги, а заодно и ненавистную диспетчеру книжную пыль. Диспетчер уже и о вечном подумать успел: проблему обозначил, выпутался понемногу и пришёл к внутреннему почти-покою.       Если бы кто-то додумался — по любым причинам или вообще без присутствия здравого смысла и цели — спросить Эрика, о чём он думает, в большинстве случаев ответ был бы один: Алан. Эрик вполне отдаёт себе отчёт: это несколько нездорово, так привязываться к кому бы то ни было, но поделать ничего не может. Сперва думал — любовь, но нет; с именем подопечного и его же личностью у Эрика всегда был лишь один ассоциативный ряд: друг, подопечный, едва ли не сын.       Только бы не уснуть...       Топот, щелчки секатора, увесистый хлопок очередной папки, снова топот, снова щелчки. Недовольно хмыкнув, Уильям выходит, жестом веля давно унывавшему Эрику не покидать помещения.       На первый взгляд, работа — единственная страсть молодого — моложе самого Эрика — надзирателя, но Слингби одолевают сомнения. Уж больно это похоже на банальное бегство с прятками. От кого — тоже понять нетрудно, ни от кого другого прятаться вообще нужды нет — другие бы уже давно свернули наступление и позорно поплелись признавать поражение на амбразуру суровой реальности.       Конечно, самая настойчивая, самая пробивная Смерть их отдела пылала отнюдь не профессиональным интересом к Спирсу. Алан, кажется, обращал внимание, что Уильям мог бы и настойчивее осадить Сатклиффа. Да что там осадить — мог бы в другой отдел отправить, заменить кем-то — нет! Возится, терпит — любит, что ли?       Как только Эрик додумал, как увязать все логические хвосты непростых отношений Алой бестии и её ненаглядного избранника, дверь хлопнула, пропуская вернувшегося надзирателя, — мысленный паззл рухнул. Оставалось вложить всего один кусочек!       Эрик приуныл пуще прежнего. Одно дело — работать и думать, другое — работать и думать даром. Подперев рукой подбородок, Слингби принялся сверлить взглядом надсмотрщика. Всё равно раньше положенного не отпустит, у него, видите ли, распорядок такой, что диспетчеры в сравнении с ним — день за днём отдыхают, лениво качая ножкой в гамаке.       В руках у Уильяма ещё одна, особенно пыльная кипа пожелтевших от времени, древних-предревних бумажек. Он словно издевается.       Опять. Хлопок, щелчки и шелест. Тикают настенные часы, отмеряя ещё одну минуту чертовски длинной жизни Слингби. Эрик лениво фокусируется на стрелках: без четверти шесть.       Уилл наскоро перебирает листки и сверяет одному ему необходимые бюрократические мелочи, едва успевая оправлять сползающие очки. Эрик откидывается на стуле, издаёт хмурый вздох и тут же меняется в лице: в носу засвербело, заслезились глаза. Очередной серо-жёлтый листок согнал с места не только дрожащие в воздухе пылинки, но и не переносящего эту самую пыль диспетчера. Не выдержав, Эрик дёргает створку окна вверх и выскакивает навстречу утренней мгле и густому туману, всё же надеясь избежать аллергического приступа.       — Ты когда вообще в последний раз тут убирался? — донеслось уже с карниза.       — Вас это не касается, — сухо отрезал Уильям и, выхватив взглядом какие-то, по всей видимости, нужные бумаги, уже через долю секунды стиснул их зажимами секатора. — Вы сегодня остаётесь за старшего.       — Чёрта с два, — почти ощутив недовольный взгляд Спирса, Эрик заторопился пояснить причину категоричности: — Я — диспетчер, а ты — надзиратель... Я не знаю, как заставить их работать, — и, помедлив, добавил: — Я не всегда знаю, как и себя-то заставить работать.       — Бог ты мой... От Вас требуется только раздать работу и принять отчётность по окончании смены; с остальным, думаю, они сами разберутся. Ну, а уж если нет, то этим потом всё равно не Вам заниматься. Да, и обратите внимание на сегодняшнее число. Предпримите соответствующие мероприятию меры.       Заскрипело стекло. Не закреплённая на совесть оконная рама с упорным скрежетом неторопливо поползла вниз. Мигом позже Эрик уже сидел на подоконнике, ловко опираясь на Косу, воткнутую аккурат меж подоконником и съезжающей створкой. Слингби сморщился и чихнул, подхватил очки и шмыгнул носом, выглядя при этом столь забавно, что почти сумел выдавить из надзирателя хилое подобие улыбки. А, нет, показалось — всё такой же аэмоциональный.       Уильям накинул дорожный плащ, ухватил выпущенный на миг секатор и собственную книгу, из которой торчали неподшитые пыльные листки. Возможно, выдержки из чьего-то личного дела.       — И куда тебя так несёт, что молодёжь бросаешь на меня? На меня-то!.. Неужто из-за прогулов того диспетчера такая суматоха? — негласно объявив о своей капитуляции, Эрик резко переключился на более интересную для всего отдела тему. — Нормально ведь при нашей работе в загулы уходить.       — «Нормально», Вы говорите... — Уильям вздохнул и, напоследок глянув в небольшое зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа, чему-то кивнул и тут же закрыл шкаф. — Нормально, но не более, чем на месяц, — приоткрыл дверь. — Выходите? Я закрываю кабинет. Списки на Вашем столе.       — Я и так спущусь... заодно и Алана с ночной смены подберу, — Слингби рванул пилу на себя, и створка хлопнулась на место. Громко, но без обидных последствий — окно уцелело. Примерившись, диспетчер шагнул вниз.       Уильям пожал плечами и захлопнул дверь.

***

      Столовая как всегда встречает целым буйством запахов... и, с недавнего времени, беспощадно огромной очередью. Что и естественно: раз уж жнецы потеряли вместе с зарплатой всякую возможность покупать себе еду, то и очереди в столовой, которая числилась на балансе главдепартамента и предоставляла продукты сотрудникам безвозмездно, взлетели выше небес. Непопулярная ранее, нынче столовая не знала отбоя в клиентах.       Высокие вечерние канделябры нагоняют тяжёлую, сонную атмосферу. Плотный свет нескольких десятков свеч выхватывает целую чёртову свору незнакомых лиц — пополнение. Эрик, завидев очередную драку за последнее, но, по всей видимости, очень вкусное нечто, понадеялся, что Хамфриса нет в очереди по лучшей из двух причин, а именно — он уже ест.       Простаивать за заслуженной едой сонному с ночи Алану особо не пришлось: к шести утра привели стажёров: всё сплошь молодо-зелено, без своих «нянек» и вовсе не знают, ни где столовая, ни насколько тут еда лучше, чем готовят обычно люди. Так что и сами стажёры, и их «няньки» не успевают занять очередь до того, как Хамфрис и ещё добрая половина смены припустила навстречу обжорству со всей профессиональной прытью и отдачей. Кто-то даже принял Алана за стажёра и принялся отпинывать назад, к остальным; на это голодный, а оттого злой Хамфрис ответил парой прицельных ударов локтями. Раздался ни с чем не сравнимый для жнеца хруст стёкол очков. Теперь можно стоять спокойно.       Осознание того, что, несмотря на всё, у него, наверное, лучший напарник в мире, приходит к Алану где-то между поглощением сочной рыбы и переходом к гарниру. И приходит оно не одно, а в компании самого Эрика, вальяжно упавшего рядом и, как ни в чём не бывало, утянувшего булку с чужого подноса. Кивнув в знак приветствия, младший диспетчер молча расставил перед напарником бо́льшую часть того, что нагрёб: в самого Алана и в лучшие времена столько не влезало.       — Во-первых, доброе утро, — Эрик снял перчатки, потёр руки и принялся выбирать, за что бы взяться в первую очередь. — А во-вторых, предупреждаю, чтобы опять ко мне претензий не было: в этом месяце держи нос по ветру.       — А что так?       Ответить Эрик не успел: цокот каблуков, чья-то брань — и, со скрежетом оставляя на паркете отвратительные полосы, на буквально только что сворованном из-под чужого зада стуле и с печатью вселенской печали на лице к столу эффектно подъехал Сатклифф:       — Ребята, вы Уильяма не видели? — хлопнул пару раз накладными ресницами и был таков.       Хамфрис тихо присвистнул: так подкатить и даже не опрокинуться!.. Какие скорость и координация! Жест восхищения Греллем был проигнорирован, вместо этого он брезгливо обнажил верхний ряд острых зубов при виде откушенной булочки в хороводе крошек, но быстро нашёлся и сунул в рот несколько крупных кусков мясной нарезки с одной из пока нетронутых тарелок.       — Всё утро Уильяма ищу! — всё же нажаловался он с полным ртом. Чётко, хорошо поставленным голосом, стабильно депрессивно. И только затем принялся пережёвывать всё, чем был набит рот.       Эрика вдруг нагнало понимание, почему Спирс так спешил покинуть здание Департамента: стоило Греллю понять, что Уильяма нет на рабочем месте, тот прекращал работать как в общем, так и в частности.       Чем горел диспетчер Сатклифф понять было нетрудно. Лишь те, кто смотрит поверхностно, могли бы подумать о нём как о в крайней степени ветреной персоне. Да нет. Верный, пёсий сын. Любит лишь одного жнеца и вряд ли изменит мнение.       Все его вопли, неприличные заявления и грубый флирт с целой толпой потенциальных увлечений в упор не вязались с отсутствием у Сатклиффа личной жизни как таковой: ну один пошлёт, ну другой — но есть же больши́е оригиналы, которые уж точно не побоялись бы этого причудливого Божьего творения. Эрик лично знал нескольких.       Если подумать рационально, сколько раз Уильяму доставались пошлые речи или похабные намёки, коими так знаменит диспетчер Сатклифф? Да ни разу. Вот и думай теперь, что настоящее, а что для треска поленьев и веера искр делается.       Горит Грелль, да ещё как. И даже внимание привлечь пытается. Коль уж своей искры не хватает — испепеляет других, кто под руку попадётся, чтобы повыше взобраться, поярче смотреться — вернее зажечь. Что же, мимо всё? Да быть не может.       Если бы с таким рвением относились к Эрику, он бы уже давно сменил ориентацию и наплевал на смешки и похабные анекдоты, что и так живут в стенах Департамента. Вне зависимости от реального положения вещей.       Начавшего было поносить «даму» последними словами стажёра заткнули увесистым ударом под дых, а медленно и угрожающе обернувшийся было Сатклифф снова развернулся к товарищам и опустил печальные очи долу.       — Уильяма? — Слингби сделал вид, что задумался. — Видел! Точно видел! Он тебе даже кое-что передавал!       — Где?! — глаза Сатклиффа наполняются почти болезненным блеском, а пальцы с силой впиваются в спинку стула. — Что?!       По гладко выбритым щекам диспетчера с негромким, но обидным хлопком проходится увесистая стопка кандидатов в покойники, затем листки падают на столешницу перед зажмурившимся жнецом. Алан давится смехом, а губы Слингби расползаются в гаденькой ухмылке:       — Вот это. Так велел и передать.       — У-у, — воет Сатклифф. — Узнаю его почерк! Даму! Да по лицу!       — Так что там с осторожностью и носом по ветру? — отсмеявшись, всё же переспрашивает Алан, отпивая чаю.       — А, это... Мы это называем «стажёрские бега». Раз лет в пятьдесят выпускается наша зелёная стажёрская молодёжь — и сразу во враждебный мир. Ну, в том смысле, что демоны свою молодёжь на нашей натаскивают. И наоборот. А ты у нас больно молодо выглядишь.       — Натаскивают?       — Да, миленький, натаскивают, — Грелль уже отошёл и даже подшил листки к книге. — Учат своих ублюдков нас убивать или, — Сатклифф хохотнул, — самим прикидываться мёртвыми! Иногда, кстати, так натурально, что и наши бывалые не отличают. Им-то вон, как и всем нам, кушать хочется!       — И насколько это всё глобально? — кажется, Алан заинтересовался.       А пока Сатклифф загибал пальцы и раскидывал руки, пытаясь изобразить масштабы «забегов», как в это время назывались стычки с демонами, Эрик со смешанными чувствами обвёл жёлто-зелёными глазами мансарду с прибитыми к полу кованными столами и широкими окнами наверху. Свет выхватывает белые скатерти и контрастно чернильные фигуры жнецов, жадно поглощающих пищу. Слингби снова оценил всё не прекращающуюся драку за последний сочный кусок почечного пирога. И, в принципе, если думать об этом со стороны обычного голода, буквально разъедающего внутренности, заставляющего конечности холодеть, а тело — сгибаться пополам, — то не было, по скромному мнению Слингби, ничего особо плохого в стремлении демонов полакомиться душами... В конце концов, сами люди тоже вот убивают живность, чтобы её сожрать.       Похоже, он просто устал... Перестать ощущать ценность живой души, это же надо!..

***

      Освобождённый по ранее мифологическому больничному Рональд Нокс и сам не понял, как развесёлая толпа затянула его сначала в Ист-Энд, а потом, проволочив по сети путанных, грязных улочек, в тот самый шалман, в котором отпаивали Хамфриса пару месяцев назад — март виноват, не иначе!       Не меньше марта были виноваты предыдущие месяцы, неудачные расположения небесных светил и случайные накладки — всё что угодно, только не Рональд Нокс, который на судьбу, в общем-то, плевал и просто плыл по течению. Он никогда ничего особо не искал, ни к чему не стремился, ничем не горел — просто работал по мере сил, возможностей и запросов начальства. Он, как и Алан, ещё считался новичком, но уже не новобранцем — и вовсю наслаждался вольной жизнью вечно обязанного костлявой — за былое малодушие — жнеца.       Единственное, что Рональд просил для себя — отсутствие сверхурочных. В мире ещё столько любопытного и неизведанного — нельзя же всю вечность прозябать на грязных улицах да горбиться в офисе!       Для исполнения этого желания нужна была сущая малость: выполнять собственную работу вовремя. Так обещал надзиратель. Пока не врал.       К приходу Нокса все полки за барной стойкой уже были заставлены алкоголем, вернее, то, чем были заставлены пыльные, скрипящие доски, больше походило на спирт, чем на выпивку. «А ведь сейчас не больше девяти утра», — пожимает плечами стажёр, сверяясь с часами на правом запястье.       Памятуя, что пиво тут кислое, а еда — безвкусная, Нокс не спешил пить, хотя виновник торжества — сухопарый мужичок крепко за сорок со вздёрнутым носом, влажными глазами и жидкими волосами, которого Нокс помнил по спискам на неделю, всех угощал за так.       И снова, и снова, и ещё раз, «Повторить!..» — питейщик уже воровато оглядывается, так тяжёл стал его кошелёк, но продолжает скалить гнилые зубы и исправно разливает гадкое пойло по кружкам: хоть дрянные вина, хоть ещё худшее пиво — всё идёт по кружкам. Пожалуй, это подозрительно... в смысле, ну откуда у престарелого повесы и бражника деньги? Внезапно богатый оборванец, не теряя времени, уже после четвёртой кружки окосел и принялся тащить на колени близстоящих женщин. Те лишь задорно вскрикивали, шуточно пытаясь бороться — для здешних оно, наверное, и правильно: мужик-то при деньгах.       Нокс фыркнул, подобрался поближе и, пользуясь относительной невидимостью для людей, стянул у всхрапнувшего над визжащей женщиной мужчины одну из купюр, которыми тот платил за выпивку. Может ли быть, что это их, жнецов, зарплата? Да на эту пьяную гурьбу уже ушла половина годового оклада зажиточного лондонца с троицей прислуги и хорошеньким домом на севере...       Когда зловоние грязной, потной толпы, спиртного и еды стало вовсе невыносимым, Рональду пришлось заторопиться, чтобы его вовсе не вывернуло. Выйдя наружу и наконец отдышавшись, он поднял купюру на свет...       Меченая. И даже печатью родного департамента. Эта скотина пропивает их деньги!       Нокс кинулся внутрь, но толпа больше не шумела, а женщины не визжали. Все присутствующие собрались кругом около пары мёртвых тел. Кто-то уже побежал за констеблем. Вернее, это для Рональда тел была пара: вторым убитым оказалась чернильно-чёрная фигура жнеца. Естественно, мешок, из которого оборванец сорил деньгами, тоже при покойниках не обнаружился.       «Всё должно быть готово в срок». Равнодушно окинув незнакомую фигуру в траурном чёрном костюме любопытным взглядом, Рональд подхватил выроненные сотрудником, что так неуместно преставился посреди графика, папку и печать. Из чехла на бедре вытащил серпик и неловко сжал рукоять в ладони. Короткий свист лезвия знаменует начало просмотра. Витки плёнки расправляются, перестраиваются, следуя очерёдности. Бегут кадры.       Рональд бегло просматривает жизнеописание пьянчуги, тщательно следит за похищением чемодана мистера Барло, забытого тогда у кассы, и почти успевает выхватить лицо ворюги, что стянул деньги у самого жулика.       — Так-так, что тут у нас?.. — бормочет Рональд, пытаясь высмотреть залитую кровью зарезанного жнеца графу «Причина смерти». Выуживает платок, аккуратно прижимает к бумаге, стирая кровь. Стало только хуже. — Да ну его, мракобесие это! — расстроенно рычит и схлопывает бесполезную папку.       Нокс присел рядом с покойным, сложив документы на коленях, и шустро осмотрел вора. Пульс, зрачки, дыхание, наличие свежих ран. «Упился с радости, нувори́ш!» — хохотнул про себя и шлёпнул в папке печатью. Дальше — жнец. Тут сложнее. Рональд обшарил чужие карманы и извлёк ещё несколько папок — у убитого не было книги, — с сомнением посмотрел на пронумерованный серпик. К сожалению, того острого, что парень словил в печень, ни рядом с ним, ни в нём самом не оказалось.       Подхватив всё это добро, Нокс уверенно заторопился наружу. Придётся подменить. Имён немного, но передать их некому — а время тикает. А ещё придётся рапорт писать. Даже два.       — Зато поем, наконец, нормально! — распихав документы и прихватив чужой серпик поудобней, успокоил себя Рональд.       Не только для Ист-Энда, но и, наверное, для любого уголка мира это была логичная развязка, из которой выбивалось только тело жнеца, чего случиться не должно было решительно никак. А вот что было и смешно, и грешно, конечно, но из репутации Ист-Энда не выбивалось решительно никак, так это запоздало примеченный факт отсутствия давления дорогущих часов, в своё время подаренных начальством в качестве вечного напоминания о его, Нокса, нерасторопности...

***

      Грелль Сатклифф любил бойню, любил красное. Вернее, он любил загонять и забивать врага, а не быть загнанным и забитым: красных волос его алому образу пока и так хватало с головой. Во всех смыслах с головой. Потому сейчас он бежал, петляя по путанным улочкам. В конце концов, даже самого сильного жнеца можно забить численным перевесом, и в данный конкретный момент Греллю не хотелось проверять, хватит ли у него навыков... Вот Уильяму бы хватило! Элементарно потому, что подготовка жнецов-надзирателей была выше, значительно выше, чем у рядовых диспетчеров. Хотя и платили они за это цену соответствующую... А всё, собственно, почему? Потому что если кто даже из самых сильных диспетчеров переметнётся к отступникам, то именно в рабочие обязанности надзирателя входит искоренение таких дефективных кадров. Независимо от того, насколько кадры сильны. Так что его, Уильяма, «все «В» были гораздо весомее его, Сатклиффа, «три боевых «А».       Суставы уже потяжелели, подошвы дорогих ботинок скользят по нестройной черепице — вдох-выдох — диспетчер по широкой дуге обходит угольный дым, едва не прокоптивший всю одежду — вдох-выдох — надо что-то делать. Горячность не значит глупость: стоит взреветь бензопиле, и эти крохи рассредоточатся вне досягаемости прямого удара. А тем временем следующий срок подходит до неприличного скоро. Решение, казалось, находится само собой: в метрах сорока замешкалась такая же чернильно-чёрная фигура, как и сам диспетчер. Другой жнец не замечает надвигающуюся свору, чем и пользуется Сатклифф, и, широко оскалившись, нарочно проводит «хвост» как можно ближе к не успевшему сориентироваться товарищу. Всё решается за считанные секунды: бо́льшая часть группы — свора молодняка и один демон-наставник — отваливается. От оставшейся пары демонов Грелль, послав напоследок воздушный поцелуй, уходит с лёгкостью, с которой светская львица флиртует с молоденькими кавалерами.       Если бы Сатклифф так ворон считал, как этот тощий недотёпа — уже бы украшал Чистилище, а не мир, а раз эта недоросль позволяет себе так расслабляться на работе, то и встряска ему не помешает! Молодёжи не везёт и ничего тут не попишешь — и не надо, в принципе, ничего писать. Душенька ждёт, а смерть снова точно идёт по расписанию. Ревёт пила — ревёт само существо Грелля. Женщина падает вовремя — половина десятого с хвостиком, но Сатклиффа уже давно след простыл. Для жнеца почти нет такого понятия, как время, или смежного с ним — «скорость»...       Эрик, конечно, говорил о «стажёрских бегах» и о молодости Хамфриса, но чтобы на него вот так, посреди бела дня на крыше напала целая свора низверженного отродья?..       Первые удары Алан принимает на Косу и со всей горячностью своей натуры возвращая монету согласно номиналу, но последующая групповая атака вынуждает его отступить к пропахшему алкоголем пабу. В памяти стреляет ассоциация, но сосредоточиться на ней не получается: взмах, обвод и выпад — кувырок — блок под чужую навесную атаку. Под ногами стонет черепица. Древко давит на руки и плечи, отдаётся привычной тяжестью в бёдрах и икрах... или не привычной?       «Эрик бьёт сильнее, — вдруг понимает Алан. — А ещё он быстрее и увереннее... эти словно боятся перейти к решительным действиям».       И вот уже кто-то из молодёжи по глупости открывается во время очередной комбинации... но позвоночник и виски едва занёсшего Косу жнеца вдруг простреливает боль, быстро стекающая по венам к лёгким и сердцу — конечности отнимаются раньше, чем Алан успевает стиснуть древко, и один увесистый удар не только сбивает жнеца с ног, но и лишает оружия. Оказалось, бес не открылся, а всего лишь сработал наживкой.       Падение. В глазах потемнело. Алан вскакивает на ноги из последних сил, зная, что всё равно не продержится и четверти минуты; уже не видит, но ощущает под пальцами взявшееся из ниоткуда родное древко. Хватает мёртвой хваткой. Запястья заболели — с такой силой их сжали.       Следующий удар по уже беззащитному Алану парирует вечно страхующий молодого жнеца Эрик. Ухватив бывшего стажёра за руки, Эрик провёл по гладкому древку чужой выпад, ловя чужое лезвие плашмя, быстро меняет угол — пропускает вскользь — бесы по инерции падают вдоль лезвия, по направлению удара, вниз. Замах, удар — и на себя.       Два раза слышится короткий скрип металла по кости и столько же раз глухой стук о черепицу. По трещинам и зазорам стекает тёмно-красная кровь.       — Ищите себе добычу полегче, господа! — бодро выдаёт Слингби, вынимая уже свою Косу и закидывая её плашмя на плечо.       — Так уже нашли, — ничуть не смутившись, выдаёт демон, с глухим стуком отпинывая одну из подкатившихся к ногам голов, пускающих кровавую пену изо рта, словно мяч.       «Здешняя «нянька», — понимает Слингби.       Дальнейший бой далеко не самый тяжёлый и безвыходный в долгой-долгой жизни Эрика Слингби, но, пожалуй, один из самых неприятных и заковыристых. Во всяком случае, пока. Надо подумать.       «Если бесы гонят группой, — всплывают растянутые, впечатавшиеся в подкорку памяти слова одного из сильнейших жнецов, которых Слингби когда-либо знал, — то шансы выжить и успеть по графику вполне приличные. Если времени достаточно, можно постепенно вырезать самых неугомонных — все они подбегают по одному, пытаясь урвать кусочек личной славы и выставиться перед своим Повелителем...»       Но если бегать, то как защищать одновременно и себя, и Алана? Значит не вариант. «Если вариант не годится, — будто насмехаясь, тянет гласные голос на грани ехидства, — остаётся вынудить на бой вожака: молодняк без него не сражается».       Эрик решается на бой. Но что делать с Хамфрисом... Пусть лежит. Или... Эрик быстро осматривается по сторонам, ища знакомые лица или хотя бы фигруы, и всё-таки замечает светло рыжую макушку буквально в дюжине метров, на мостовой, и готов поклясться, что не знает второго такого щёголя в Лондоне.       Под пилой Слингби черепица крошится, через миг хрупает распадающаяся щепами древесина — бесовская молодёжь шарахается в стороны, освобождая пространство для манёвров, а Рональд оборачивается на громкий звук. Как раз вовремя, чтобы быть сшибленным почти бесчувственным телом Хамфриса. Бежать Нокс вряд ли сможет, унести Алана далеко — тем более, но двое лучше, чем один.       Нокс с интересом издалека наблюдает за тем, как жнец и демон фехтуют, если происходящее вообще можно назвать фехтованием: неспешно, со вкусом, постепенно входя в раж и усложняя выпады. Со временем их ловушки всё хитрее, выпады — изворотливее и заковыристее, а удары — сильнее... Но вдруг раздаётся хруст, скрежет — несколько просевшая от схватки крыша обвалилась.       Демон, буквально за долю секунды до этого кинувшийся в рывок, успевает сгруппироваться, Эрик же, приготовившийся к тяжелому блоку и соответственно, сделав ставку на широкую стойку, теряет равновесие и обрушивается на грязный пол заведения вместе с трухой, пылью, осколками черепицы и камнем. Привычка играет против него: спружинив при падении он избежал нескольких лезвий в самые разные части тела, но вместо этого жнец на всей своей скорости влетел в полку, заставленную выпивкой. Медленно сполз вниз, тряся разбитой головой и поднося рукав к носу: запах с такой силой бьёт в нос, что даже привычный Эрик морщится, закатывая глаза, и снова трясёт головой.       Донельзя довольный демон жестом подзывает свою молодёжь, — а вместе с ними ближе подбирается и Рональд — пока Слингби опирается на полку, силясь подняться. Гнилая доска с влажным хрустом ломается, и жнец обратно сползает в лужу со спиртным. Борясь с дурнотой, Эрик одёрнул полы потяжелевшего пиджака, проверяя координацию, наспех отвёл упавшие на лицо моркые волосы.       Демон ловко отбрасывает ногой несколько крупных обломков, неспешно роется среди камней около барной стойки и победно улыбается, когда всё же находит искомое — длинные охотничьи спички. Поджигает одну и, секунду оценивая состояние противника, насмешливо интересуется:       — Огоньку?       Узловатые пальцы вскидывают спичку, и мелкий язычок пламени вспыхивает нешуточным пожаром, центром которого служит теперь воющий от боли и паники Эрик.       Пронёсшихся перед глазами воспоминаний самоубийства — события столь древнего, что почти забытого — хватает для того, чтобы сломить дальнейшую волю к сопротивлению и заставить боль затопить всё существо жнеца. Он пробует кататься по полу — но что толку кататься в луже спиртного, если хочешь сбить огонь?..       Пламя вспыхивает под ногами, ползёт вдоль деревянной мебели, дешёвого паркета и ковров. Чадит.       Рональд присвистывает, оценивая живой факел и заодно качество алкоголя, как занятно и паршиво соответственно, и быстро переворачивает Алана так, чтобы тот, если бы и пришёл в себя так скоро, ни в коем случае не видел происходящего. Опускает наземь тело. Поудобней хватает серпик...       Огонь, несмотря ни на что, всё горит и горит. Вопреки законам физики, разгорается лишь сильнее со временем. Последнее, что помнит Эрик кроме боли, неумолимо расползающейся снова и снова по телу, — собственный непрерывный, оглушающий вой. Глаза и язык — похоже, по велению демона — истлели в первую очередь. Кожа обуглилась, а кое-где — на пальцах, запястьях, лодыжках, где мяса поменьше — жар уже подступается к костям и сухожилиям. А конвульсивно выламывающийся Эрик всё воет и воет... Сорвал голос — шипит, скребёт тем, что осталось от ногтей и пальцев провисающую древесину пола, стирая в кровь, загоняя занозы размером с иглу, но новой боли всё равно не хватает, чтобы заглушить муку. Демон был бы не демон, если бы не повелевал огнём.       В воздухе пахнет палёными спиртом, волосами, кожей и жиром, человеческим мясом. Миг — и пламя исчезает.

***

      — Так что убило того жнеца в питейном доме? — интересуется один стажёр у другого, отпивая чаю.       — Дак не ясно: то ли чья Коса, то ли огонь...       — Коса, голубчики, Коса. Головой-то подумайте, — загибает тонкие пальцы Сатклифф. — У того, — Грелль неопределённо машет рукой, — мужика истэндского, были наши деньги?       — Ну, были, — синхронно кивают болванчиками жнецы.       — А что Барло носил в чемодане с деньгами и бумагами?       — Какой Барло?..       — Убогие, — подводит итог Сатклифф.        В чемодане с деньгами и бумагами Барло носил вторую Косу, нож... Ну, и ясно же как смерть: получить деньги при этом не получив ножик — задание скорее для обозлившейся фортуны, нежели для человека. А уж получить душу истэндского пьяницы и не получить железа в печень — вот это уж задание для идиота. Сказано: стажёр! Но и демоны, естественно, не располагают к дотошной проверке обстановки.       Демоны... Скидывать хвост на Хамфриса или кого бы то ни было нечестно, но кто обязывает жнецов играть честно? Устав — точно нет. Блюсти подчинённых — работа Уильяма. Сроки — они, знаете ли, не ждут! А Эрик-то всё равно жив остался, пусть и в себя приходить будет с недельку — психологическое... Хорошо, что Рональд подвернулся. А не подставился. Сказал, горело хорошо... Сатклифф со стуком ставит чашку на блюдце и через миг пропадает с глаз. Только разносится уже этажом выше:       — Рональд, плёнку покажи!!

***

      Первое, что видит Слингби — смесь страха и стыда... и моментальную их смену облегчением на лице сидящего рядом с кроватью Алана:       — Очнулся? — снова этот виноватый тон. По факту-то Хамфрис не виноват ни в чём, тут постарались Шипы. Скорее, это Слингби был виноват: пустил ситуацию на самотёк... но он-то только хотел, чтобы Алан научился чему: времени лучше не придумать!       — Нормально... Сам-то как? — со своей стороны спрашивает Эрик. Протягивает руку, роняет ладонь на чужую макушку — Хамфрис как-то и вовсе сникает. Слингби на пробу поводит плечами, разминает под покрывалом стопы. Заглядывает в печальные, разочарованные глаза напротив. Приходит к выводу, что если бы надо было — горел, горел бы снова. И дольше. И жарче.