Давай прервёмся?

      Нелегко быть надзирателем целой своры скучающих экс-самоубийц. Боже упаси, если они ещё и заодно.       По части креативности в отделе профицит, так что в нелёгкости своей ноши Уильям убеждался уже не одну сотню раз — и был уверен: ещё столько же раз убедится. Разве что, опять-таки по вине той же креативности кадров, убеждаться приходилось постфактум.       Март, вторник, зябкое утро. Сто́ит начальнику открыть дверь одного из нескольких общих залов, в которых обычно располагаются рядовые диспетчеры, перед ним в очередной раз предстаёт картина, выбивающая всякую почву из-под ног.       Добрая половина безбашенного персонала с откровенно зверскими оскалами на измазанных чернилами лицах замирает в неестественных позах, прижимая к себе коробки с конфетти и внушительные страусиные перья. Кто-то держит несколько портретов особенно мерзких демонов. Рональд и Сатклифф же, два сапога пара, стоят почти в обнимку на импровизированной пизанской башне из нескольких пустующих столов, стульев, пуфов и прочего.       Конструкция, прозаично скрипя, покачивается, конфетти, медленно вращаясь и отблёскивая в пропахшем спиртом воздухе, опускается на все горизонтальные поверхности, перья и чернила как-то завершают абсурдность картины.       Уильям, перетерпев первый шок и едва не захлопнув только что открытую — не менее чем в Ад — дверь, молча проходит внутрь. Пока диспетчеры расступаются перед ним, как воды перед Моисеем, обходит, оценивает взглядом пошатывающуюся спайку диспетчера и стажёра на самой вершине. Косы жнецы приладили в основание импровизированного пьедестала. По крайней мере, в недрах конструкции угадывались: цепная пила без, собственно, цепи, газонокосилка, пила... запасной секатор... и даже ната.       Нокс, давя улыбку при виде смятения надзирателя, поджимает губы, а Грелль, всё так же натянуто улыбаясь, нервно сглатывает, предпринимает попытку незаметно спрятать за себя бутылку добротного шампанского и стряхнуть конфетти с полураспахнутого корсажа. Ну, хоть рубашка на месте и — о, Боже — даже застёгнута на все пуговицы. «Просто чудесно».       Остальной персонал, по всей видимости, не так давно аплодировал стоящим во всех смыслах выше сотрудникам. И самый ужас: стажёры видели этот кошмар и, похоже, в нём активно участвовали.       Уильям Т. Спирс всегда старался держать себя в руках, но сейчас лицо побелело, а губы против воли сжались в линию. Орущим его диспетчеры ещё не видели и, наверное, не увидят никогда. Но сегодня, сегодня Спирс был к этому как никогда близок!       Понимая, что ещё немного и по отделу пройдёт не менее как святая инквизиция, Эрик молча отбился от стажёрской группы, накинул пиджак и, стянув яркое боа с чьей-то шеи, — откуда тут вообще эта дрянь? — спрыгнул с одного из столов «пьедестала». Затем всё так же непринуждённо прошагал мимо Уильяма, хлопнул того по плечу вместо ободрения и, сунув в руки перистую гадость, как ни в чём не бывало занял место рядом с уткнувшим лицо в ладони тихоней Аланом.       Спирс перебирает в пальцах пахнущие хорошим алкоголем перья, пока Слингби прячет бутылку и демоническую образину с соседнего стола в свой, а затем сметает одним плавным движением всю цветную блестящую мишуру со столешницы на пол, поправляет очки:       — Доброе утро, Уильям, — и будто он тут ни при чём.       Металлический «остов» пьедестала скрипнул особо натужно. Кто-то из стажёров нервно хихикнул. Дамы Секретариата поспешно оправили костюмы и причёски.       — Господа... дамы... — после минуты молчания вконец холодно выдавливает из себя Спирс, обводя взглядом присутствующих, — вы что, ополоумели?       — Уилл, прошу! Не начинай!.. — жеманно разводит руки Грелль, но под разъярённым взглядом надсмотрщика резко замолкает, снова пряча бутылку за юбку. — А я что?.. Я ниче...       — Стоит ли мне напоминать, что чемодан мистера Барло с, на минуточку, нашей зарплатой за полгода, так и не был найден, как и его вторая Коса Смерти — нож? Вам же жить будет не на что при таких пьянках! Вы хоть понимаете, каким идиотизмом занимаетесь?       Жнецы потупились и принялись кто спускаться, а кто и убираться восвояси. Из «залётных дам» лично мимо Уильяма не побоялась пройти только одна — Беатрис, кажется. Нынешняя пассия Рональда шмыгнула в дверь, по привычке отвесив шустрый книксен.       Сатклифф напросто «соскочил» во всех смыслах слова, всучив бутылку Рону, и конструкция, потерявшая важный элемент балансировки, с грохотом, скрежетом и одним телом обрушилась.

***

      Нелегко быть надзирателем целой своры скучающих экс-самоубийц. Уильям уже не уговаривает себя, что это было в последний раз. И аналогичным заверениям коллег тоже не верит. Он просто звереет от людской некомпетентности! Поувольнял бы к чертям, но кому тогда работать? При всём желании и полной скорости один жнец не сможет потянуть нагрузку целого отдела. А потому, отчитав подчинённых и протерев — Рональдом вместо упорхнувшего Грелля, ради разнообразия, — пол, Уилл куда-то уходит. Надсмотрщик даёт о себе знать спустя минут семь: Спирс жестом подзывает к себе Эрика, как наиболее опытного человека в отделе, а значит и ответственного за произошедшее. Трое, включая напросившегося Алана, скрываются в кабинете надзирателя.       — Надеюсь, что мистер Нокс получил не слишком глубокое ранение, упав на Вашу, мистер Слингби, пилу.       — Да что ему будет? Оцарапался чуток и всё, — не стоит сейчас акцентировать внимание на том, что Нокса как раз перевязывают, пытаясь остановить кровотечение. — Но на сегодня у него точно больничный.       — Мистер Слингби, — Уильям приставляет секатор к столу, садится в кресло и сцепляет пальцы в замок, — потрудитесь объяснить, почему только один человек, — кивок в сторону прибившегося к напарнику Алана, — тут кроме меня занимается делом?       — Вообще-то... — Эрик, ощутив, что его едва-едва дёргают за рукав, быстро меняет ответ. — Ну кто-то же должен делом заниматься.       Уильям приподнимает брови, вздыхает. Пусть Хамфрис думает, что жест остался незамеченным, но оба жнеца всё прекрасно понимают.       — Хамфрис, подите вон, — уже спокойнее бросает Спирс и, откинувшись на спинку кресла и потерев переносицу, наблюдает, как жнец с благодарным выражением на лице исчезает, так и не повернувшись спиной к обоим начальствам. Алан последний раз благодарно кивает бывшему наставнику и прислоняет за собой... вышибленную накануне дверь.       — Неужели так нужен был секатор для конструкции, что нужно было вышибить дверь... — рассеянно отмечает Уильям, но снова переходит к делу. — Так из-за чего весь сыр-бор? Я не поверю, что Хамфрис был зачинщиком, но он как минимум виноват в том, что эту попойку вообще начали.       — Это было внеурочное время, — спокойно парирует Эрик. — Да и до начала рабочего дня ещё минут тридцать с небольшим.       — Да, — легко соглашается Спирс, — время было внеурочным, но помещение, мебель и диспетчеры — всё на балансе Департамента. Вы ещё умудрились и Косы затупить друг о друга. Позвольте, я проясню ситуацию: трое жнецов выпадают из «жатвы» на несколько часов до выправки Кос, а один — на всю смену, — при нашем-то недоборе, бог ты мой, — и мне нужны веские основания, чтобы не отправить соответствующий рапорт в главдепартамент.       Эрик развёл руками, мол, сдаюсь, но всё равно колебался, что уже было для него нетипично: Слингби, как и сам Уильям, был из той породы людей, у которых есть чёткое мнение если не обо всём на свете, то по крайней мере о том, что касалось его лично. Значит это дело принимает всё более серьёзный оборот.       — Если, — аккуратно подбирая слова, уже мягче начинает Спирс, — проблема в прогрессирующей депрессии Вашего напарника... — плечи Слингби напряглись. — Можете не беспокоиться. С жнецами, поражёнными Шипами, такое случается, но на суицид ещё никто не решался.       Уильям действительно поднимал бумаги по подобным делам. И прекрасно знал, что в его отдел эти документы независимо друг от друга запрашивались уже два раза за последние три месяца. И сегодняшнее происшествие вполне можно было бы спустить на тормозах: в конечном итоге казённое имущество так и не пострадало... если только мистер Нокс окончательно не изведёт своей горячей полуирландской кровью паркет.       — Как говорится, не в бровь, а в глаз, — таки сдаётся Эрик и, внимая кивку надзирателя, присаживается в кресло напротив, откидывается вперёд, упираясь локтями в колени, и с силой растирает лицо.       — И как успехи?       — Вроде опять мимо.       — «Опять»? — Спирс принимается заново сортировать сваленную в одну кучу кем-то заботливым документацию.       — Это не первая попытка, — нехотя признаёт Эрик. — Сегодня была ставка на шок и стадный инстинкт, но... словом, дрянной из меня психолог.       — Хочешь совет? — Уильям на миг теряет официоз, глядя на товарища поверх очков.       — А ты можешь его дать? — с сомнением поднимает на него глаза Слингби. — Ты же чёрствый, как мешок прошлогодних сухарей... Без обид, — добавляет он, оценив недовольство на лице Спирса. — Но, ей-богу, не знай я тебя только вступившим на пост надзирателя нашего отдела...       — Не хочешь — как хочешь, — Уильям пожимает плечами и поправляет очки. — Мистер Слингби, проследите за тем, чтобы по истечении получаса помещение и сотрудники были приведены в рабочее состояние. На выправку Кос даю два часа.       Эрик поднимается и разворачивается на выход:       — Да-да, конечно.       Уже у самой двери он слышит приглушённое:       — Не дави. Выбери момент, когда он сам откроется, а до того постарайся вести себя как обычно, — и уже громче, с нажимом: — И себе не забивай голову лишним: не изводи себя при каждом приступе.       Эрик едва оборачивается.       — Совет от поза-, — исподлобья ухмыляется Уильям, поправляя очки, — позапрошлогоднего мешка сухарей.

***

      Нелегко быть надзирателем целой своры скучающих экс-самоубийц. Но ведь и сам такой же. У самого Уильяма тоже есть небольшой секрет — причина, почему он на дух не переносит демонов, почему его как минимум раз подбрасывает за ночь, стоит почуять паразита поблизости, и почему Уильям так опасливо относится к любого рода рабочим и нерабочим отношениям.       Пытки — примитивная забава для противоборствующих сторон. Самому надзирателю нередко доводилось одёргивать себя и не терзать изредка попадающихся демонов сверх положенной нормы. Простые диспетчеры, вроде Рональда и, тем более, Грелля, вообще соизмерением нормы не утруждались и выражали чувства «от души и всего сердца». А раз так, то не было ничего удивительного в том, что и жнецы тоже попадались. По молодости, по глупости, по доверчивости или неопытности — иногда совпадало всё сразу. Если жнец ловил демона — финал был предопределён. Если же демон — один или, реже, группой — ловил жнеца, то и развязка зависела от ловца. И самую малость от жертвы. Кого-то убивали сразу, это можно было считать признанием силы, ведь играться не решались только с сильными и опасными сотрудниками организации. А дальше уж кому как не повезёт.       Для жнецов, если пересмотреть статистику, не такая уж невидаль — едва не с каждым случалось. У всех по-своему, но и во многом очень схоже, как по одному лекалу — лишь детали разные. И развязки.       Выживали многие, но вот скрыть, перерасти последствия выходило не у всех. Собственный результат Уилл считал посредственным. Кража душ, собранных за годы работы, да ещё и у жнеца, намеревающегося занять должность надзирателя, однозначно не сделала его личное дело более привлекательным среди прочих кандидатов. Спасала положение лишь вышеупомянутая статистика — таких жнецов было, за неимением более точного слова, много.       Упоминая эту историю, стоит сказать, что Уильям Т. Спирс не всегда был таким чёрствым. И, по истечении времени, пыток и фантазии у юных палачей, оброс отнюдь не страхом, но отторжением, переросшим в привычку, а затем и в способ жизни.       Началось всё с, как оказалось впоследствии, молодого суккуба — сладкого и нежного, яркого и красивого. Как Сатклифф. Не сказать, что Спирс вдруг воспылал к — нему или ней? Пусть уж будет «она» — хоть подобием нежных чувств, но со своей прямой задачей «она» справилась более чем на ура: кровь ударила в голову раньше, чем жнец почуял демоническую природу прелестницы.       Сначала пытка, на потеху демонам, была невероятно сладкой и, к ужасу пленника, унизительно приятной, до прозаичного изматывающей и горячей. Дальше же был жар куда менее приятный. Паразиты с проклятой креативностью подходили к имевшемуся железу — от крючьев, тесаков до иголок...       Ярких провалов в памяти не было, а значит сознание не покидало жнеца ни на секунду — количество и качество увечий было показателем лишь для человека. Существо, приближённое в силах к Богу, не имело права потерять память, рассудок или сознание. Попросту не могло. Разве только увечья наносились бы Косой Смерти. Всё остальное благополучно заживало.       Порядок Уильям не помнил — прошло много времени, да и впечатления остались куда более яркими, нежели сухие бюрократические подробности. Ли́ца помнил: какие-то лучше, какие-то хуже — но все одинаково бессмысленно. Демон принимает ту сущность, которую сочтёт необходимой, и далеко не всегда она совпадает с его настоящим обликом.       Это было уродливо. Это было изобличающе. Это было даже обидно, и чувство стыда уверенно держалось на гребне переменчивой волны эмоций. Гнев с яростью сдались первыми, стоило телу утомиться и ослабнуть. Неуважение к себе продержалось немногим дольше. Горечь была задавлена перед возвращением в строй, но время от времени всё же давала о себе знать.       Смирившись с произошедшим, Уильям думал, вертел ситуацию так и этак и никак не мог понять, как же он мог быть таким самонадеянным и глупым тогда? Суккуб был слишком близко, а жнец подпустил; не «она» поманила его за собой — он сам двинулся следом... И Коса — как он мог тогда оставить её? Хотя, может, и хорошо, что так. Иначе бы, наверное, забили насмерть. Не нашлось, чем. А так... Пережил. Какая ирония. Коса Смерти на страже жизни своего жнеца. Глядя на Спирса сейчас, сложно представить себе подобную глупость.       Облики его палачей были разными: женщины, мужчины, дети, демоны разных пород и сословий, но все молодые, даже суккуб. Уильям хорошо помнил обветренные губы на своих, помнил один медный привкус на двоих, чувствовал длинные клыки, и... Да, жнец физически не способен прочувствовать их вкус как демон, но то тянущее, звенящее чувство покоя, что с каждой отнятой душой покидает тело, просто одурманивает, заставляет гореть изнутри раз за разом, как почти мурчит от радости демон. Та неделя была, без преувеличений, самой худшей за всю жизнь — и смерть — Уильяма Т. Спирса, однако во второй раз на те же грабли, наверное, не наступил бы ни один жнец, получивший очки.       На теле не осталось ни следа, в душе тоже медленно бурлило переменчивой спокойствие. Да и его, Уильяма, отношение к демонам было уж слишком наглядным. Порой ему казалось, что цель у него одна: ожидать встречи с этими тварями. Когда они беззащитны, когда меньше всего ждут, когда почти одержали победу или драгоценную душу, когда чувствуют, что обман их удался. Привлекательный с одной стороны, этот образ сильно утомлял, принуждая мяться на месте, в исступлении выжидая жертвы. Да и обида сама по себе выглядела жалко. Укрыться удалось, как ни странно, за буквой Устава, который милостиво позволял сечь этих чудовищ одного за другим, но также сдерживал, принуждая следовать законам и правилам. Дозированная свобода пришлась Уиллу настолько по вкусу... Он с усердием и ответственностью принялся делать из себя того, кем был сейчас. Согласно Уставу, он — сотрудник, он — надзиратель, исполняющий также обязанности рядовых диспетчеров по необходимости. Ни больше, не меньше. Достаточно для существования и ничтожно мало для гордыни.       Эрик, старший в отделе, как-то говорил банальное «время лечит». И пожимал плечами. А что тут ещё скажешь? Пока ещё жива тяжёлая пустота, что осталась после произошедшего. Его кинули вот так, ни с чем, давиться взамен бессилием, злобой и сожалением о собственных слабости и глупости. Даже не добили, не отняли одну лишь собственную душу. А суккуб, словно издеваясь, мягко коснулась губами изувеченных губ глупого, очень глупого жнеца напоследок.       У суккуба такая же двуличная природа, как у Сатклиффа: есть истинное лицо, мужское, кстати, а есть то, чем выглядит. Ещё что у них общего, так это, что каждый делает то, что делает, попросту потому, что такова его или её натура. Диспетчера, вон, даже споить пытались, чтобы жеманничать перестал, а он знай ведёт себя, как дама, и горя не знает. Разница же их в том, что у Грелля ли́ца не так уж и отличаются — главное отличие, оно ниже.

***

      Надзиратель Уильям Т. Спирс знает многое о своём отделе: кто что держит в столах, памятные даты сотрудников, их способы самоубийств — чтобы не говорить с висельником о верёвках в случае чего — даже кто что ест на обед. Знает, что Алан обожает резать по дереву — и со своими же деревянными «творениями» расправляется в редких приливах злости. Знает и что Рональду нравятся опытные дамы, а не «трепетные лани», коих невесть зачем из себя строит половина сотрудниц Секретариата. Знает, что Слингби не переносит книжную пыль, а Сатклифф дома ходит в одном неглиже. До неприличия коротком, красном, кружевном и очень красивом. Знает, что с недавних пор Нокс с Греллем снимают дом вместе: так дешевле. Диспетчерам же, в свою очередь, необязательно знать о столь обширных знаниях надзирателя, прилично выходящих за рамки рабочего досье и Устава.       Но вот мелкие секреты товарищей самоубийц всплывают в последнее время с завидным постоянством. Например, войдя сегодня в уборную с тем, чтобы отмыть перчатки от крови — сразу после проволочки Рональда, чтобы не въелось: кожа всё-таки добротная — Спирс застаёт Сатклиффа за занятием, наверное, наиболее унизительным в его амплуа женщины — Сатклифф брился.       Опаска замирает над недобритой скулой и диспетчер ошалело смотрит то на надсмотрщика, то на своё отражение. Спирс отстранённо ловит себя на мысли, что опаска в руке с накрашенными ногтями смотрится немного безвкусно.       Нет, сам факт того, что Грелль Сатклифф бреется не был так уж удивителен: он же всё-таки взрослый мужчина. Скорее... скорее, при его даже сейчас подчёркнуто женском амплуа это смотрелось... как-то вконец из ряда вон.       А Сатклифф всё смотрит и смотрит... Спирс понимает, что определённый некто тут явно лишний.       — Может выйдешь, Уильям?.. — в конце концов нервно осведомляется Грелль, прикрывая лицо рукой и склоняя голову. Сам он выйти не мог: в любом случае рисковал, что ещё кто-то увидит его таким. Быстро же добриться при Уильяме тоже было... нельзя. Однозначно. Совершенно точно нельзя.       Спирс, чуть склонив голову к одному плечу, молча подходит к бормочущему что-то себе под нос Сатклиффу. Протягивает руку... Но просто берёт мыло и принимается отмывать кровь с перчаток.       — Уилл! — негромко, со смесью жалости и угрозы восклицает Грелль, одной рукой нервно то раскрывая, то схлопывая опаску.       — Это же не Коса, верно?       — Уилл!.. — настроение Сатклиффу на день вперёд, считай, испорчено. Голос надламывается и дрожит на тихом «Пожалуйста».       Спирс прекрасно знает: жнец ненавидит тот факт, что является мужчиной, и сам он, Уильям, — последний человек, которому Сатклифф хотел бы продемонстрировать свои навыки бритья. Но... если Грелль хотел на что-либо рассчитывать в его лице, то перетерпеть ему придётся. И не один раз, и не два. В конечном итоге этот факт никуда не деть, и если бы — в теории — они и жили под одной крышей, такие вещи случались бы гораздо чаще.       — Почему Вы вообще бреетесь на работе?.. — вопрос глупый и потому проигнорирован. Естественно, он бреется и на работе. Сатклифф вообще никогда не был замечен с хотя бы подобием однодневной щетины: даже когда он на несколько дней оставался под высокими сводами здания Департамента, его кожа оставалась мало того, что гладкой, так ещё и абсолютно ровного оттенка. Просто всеми вокруг его гладко выбритое, женского оттенка лицо уже воспринималось как должное.       — Уильям! — уже почти в истерике орёт Грелль, толкая того под бок в сторону двери.       Спирс молча кидает перчатки в раковину и, развернувшись к диспетчеру, молниеносно хватает того за подбородок, прижимая таким образом к стене, отбирает опаску. Хорошо, что тут чисто, а не как у людей. Сатклифф уже в такой тихой истерике, что даже не сопротивляется. В два выверенных движения Уильям, приподняв чужой подбородок, убирает остатки пены и, отерев краем бумажного полотенца, коротко прикладывается губами. Быстро возвращает бритву и отходит:       — Уймитесь, в этом нет ничего такого. Я бы понял, разведи Вы истерику перед кем-то вроде стажёра, но передо мной — нонсенс.       — Но ведь... — хлопает глазами диспетчер, но почти тут же к нему возвращается уверенность и он оскаливается остро заточенными зубами. — Нонсенс? Ты прекрасно знаешь, — а если не знаешь, то распоследний тормоз, что мне в мужчинах откровенно не нравится, — что уж к тебе-то у меня особое отношение.       — Потому и нонсенс, — кивает Уильям, на пробу протягивая руку к Сатклиффу. — Будь Вы другим, нежели есть, это не было бы даже интересно, — ладонь касается щеки и грубо отбрасывает пару тяжёлых алых прядей за спину, — и я бы быстро поставил Вас на место с Вашим неуставным отношением к начальству и надзирателю. Но Вы такой, какой есть. А значит пока я буду выжидать.       — Чего же? — Сатклифф быстро прячет лезвие в платье.       — Чего? — переспрашивает Уильям, прикидывая, где в пышных складках и сборках юбки, над турнюром, вшито что-то вроде ножен. На всякий случай. — Вас. Себя. И, возможно, нас.       — Возможно? — улыбка пропадает с его лица. — Нас?       — Возможно. Не знаю, — Спирс возвращается к оттиранию крови.       —Возможно, значит... — диспетчер оценивает пятна. — Погоди, сейчас перекись принесу — легче отойдёт.       — Вам не одному случалось замараться в крови.

***

      — Я даже подумала, что он нас всех поубивает... или и того хуже — уволит, — Беатрис, накладывающую швы хмурому Ноксу, передёрнуло от одной мысли. — Успокойся, они зарубцуются.       — И как скоро? — молодой человек задерживает дыхание, когда игла снова прокалывает кожу. Нет, боли он не боится. Да и не так это больно.       — Как раны у человека, пожалуй. Или быстрее. Так что тебя ждёт небольшой отпуск и рапорт о происшествии...       — Ты не хуже меня знаешь: я не смогу сидеть без дела, даже если бы захотел... — девушка на миг поднимает взгляд и встречается с такими же зелёными глазами напротив. — Сама хорошо знаешь, душа жнеца вечна, она не знает покоя, — Рональд наблюдает за тем, как из раны вылезает кусок железа, тянущий за собой шёлковую нить. — Может, оно и к лучшему, что наша жизнь без малого никогда не кончится?       — Может. Но мне хотелось бы верить, что рано или поздно над нашими душами таки смилостивятся...