Город-океан

      Мне всегда было интересно, как же пахнет океан. В детстве мы с родителями летали к родным в Пусан, но каменистые берега, кислые от лимонного сока устрицы и суп из водорослей не ассоциировались у меня с безгранично синей пустошью. Океан, я думаю, пахнет свободой. Свободой, которой мне сейчас так не хватает, потому что всё то, что я так успешно выстраивала эти месяцы, рухнуло, словно оборванный на середине из-за неполадок с интернетом сериал. В последние дни времени у меня не было даже на сон. Официально началась преддипломная практика, из-за которой нас направили в больницы Сеула и лежащих по близости городов. Выбрав клинику далеко от центра, я, как прилежная студентка, сдавала зачёты, тесты и пыталась ответить на вопросы местных психиатров и психотерапевтов, которые же, в свою очередь, поставили перед собой цель завалить как можно больше людей, превращая нашу жизнь в ад. Параллельно с практической работой, я продолжала навещать больницу тёти и заниматься вечерами. Теперь ужасно не хватало денег, ведь ездить из моего посёлка в Сеул каждый день было затратно. Я всерьёз задумалась о том, чтобы снимать небольшую комнату в столице до самого выпускного.        С первым снегом надежды на то, что из дипломной работы выйдет что-то стоящее, превратились в грязную слякоть. Я видела их в лужах на дорогах, в отпечатках обуви, что пятнами покрыли пол коридоров, в собственном почерке и усталости. После инцидента с приступом Пак Чанёль закрылся. Снова. Он не хотел со мной разговаривать, не хотел работать с тестами и принимать лекарства. И когда тётя, вся сияющая от счастья, сообщила мне, что навещать его уже не обязательно (что в переводе с её языка означало: «не смейся соваться в квартиру к Паку даже под угрозой смерти, иначе я найду тебя, и убью ещё раз»), я сдалась. Я просто жутко устала. Теперь, похоже, принудительное лечение может выйти нам боком, к тому же официально Чанёля выписали чуть больше трёх месяцев назад. Однако я собрала достаточно информации для того, чтобы залить диплом водой, красивыми словами и научными фразами. Причину такого его поведения можно будет выпытать из тёти чуть позже, или, на худой конец, выдумать что-то достаточно грустное, чтобы комиссия поверила.       Однако, что самое интересное, несмотря на все проблемы, вуалью из каменной плиты покрывавшие мои плечи, больше всего сейчас меня волновало другое. Ким Минсок. Он начал вести себя ещё более странно, если такое вообще возможно в его ситуации. Именно поэтому сейчас я, вышагивая по выложенному кафелем полу кафетерия нашего университета, в пятый раз перечитывая одну и ту же строчку в перечне цен, не в силах разобраться. Всё стало сложнее. Чуть больше недели назад, когда я навещала родителей, он был там вместе со своей семьей. После нашей встречи в парке, во время которой он так напугал меня, мы с Минсоком встречались лишь в коридоре университета, усиленно делая вид, что незнакомы, поэтому тогда, сидя прямо напротив необычно довольного бывшего соседа, я волновалась почти так же, как в детстве. В такие моменты чувство надвигающейся беды охватывало меня с головой. Не зря. Отсидев ужин, я хотела было вернуться к себе на квартиру, но Минсок окликнул меня почти у самого выхода. Родители не видели нас из-за большого обувного шкафа, перекрывающего почти весь коридор. Слабый желтый свет дешевой лампочки, освещающий прихожую, сделал оттенок лица Кима чуть более светлым, чем обычно, и ярко-синие отметины под глазами довершали образ больного. Он улыбнулся, протягивая мне шарф, но в улыбке этой не было ни грамма участия. — Чанми сказала мне, что ты больше на работаешь псевдо-психологом её брата, — как бы между прочим проговорил он, — это правда? Я на секунду взглянула ему в глаза, чтобы тут же отвернуться, делая вид, что шнурки на зимних кроссовках запутались и их нужно поправить. Шарф всё ещё был в его правой руке, потому что сделать шаг навстречу я боялась. — Да, он пошел на поправку, и его сняли с учёта. — Как славно. Из кухни доносился смех, запах жареного мяса и отчётливый голос моего отца. Я всё же осмелилась взглянуть на Минскока, подбадриваемая этим голосом — сильным и спокойным. Худой, Ким был среднего роста. Его слегка длинноватые и непропорциональные к фигуре руки бросались в глаза больше всего. Всем своим существом поза Минсока говорила о том, что сейчас я кролик, а мальчик-сосед — лиса. Так не пойдёт. Мне так не нравилось. — Что же в этом славного, Ким Минсок? — спросила я увереннее. — Теперь ты сможешь стать моим терапевтом. Он сделал шаг, затем второй, замерев прямо напротив. Наклонился чуть ниже, опаляя мои волосы своим дыханием. Шарф окутал шею, словно удавка, и сосед, мокро чмокнув меня в щёку, рассмеялся, возвращаясь к своей семье. «Мне нужен отдых». Откинувшись на деревянную спинку стула, я прикрыла глаза. Стол, за который я села, купив лишь чашку кофе для того, чтоб запить лекарства, был всё ещё не убран после ушедших с обеда студентов. Боль неравномерно заполнила вески, и они пульсировали, словно сумасшедшие. Действительно. Я просто сошла с ума. Потому что через пятнадцать минут Ким Минсок и я должны встретиться на первом этаже для того, чтобы обсудить, что же, чёрт подери, он хочет. Таблетка не помогла.

***

      В воздухе пахло пылью. Она витала вокруг, наполняя аудиторию. Я наблюдала за тем, как Минсок играет с зажигалкой, думая, что даже мелкие крупинки пыли сгорят до тла, если огонь заполнить помещение вместе с ними. Сосед смотрел на меня из-под чёлки, и снова улыбался. На этот раз словно насытившийся кот. Боль в висках только усиливалась. Когда в сотый раз пламя, тонкой струёй, вырвалось из форсунки, я нервно выдернула зажигалку из рук парня. Она с глухим стуком упала на пол, прямо у моих ног, и улыбка с лица соседа исчезла. — Могла бы просто попросить, — почти обижено проговорил он, — Я бы убрал. Мы молча просидели около пяти минут. Просто встретились у входа в корпус, и, не сговариваясь, пришли сюда. Эта аудитория тоже находилась в подвале, и замки на дверях отсутствовали. Здесь почти никогда не проводились занятия, и каждый знал, что если хочешь найти место, где никто из преподавателей тебя не побеспокоит, то «добро пожаловать». — Извини, просто ты действовал мне на нервы, — неосознанно я устыдилась. — Как забавно, ты мне тоже. Вот уже лет пятнадцать как, между прочим. Он был одет в огромную, явно не его размера, толстовку. Прямо под левым глазом отчётливо даже в аудиторной полутьме, был виден синяк. Он почти зажил, но фиолетовые пятна к центру всё ещё сливались с жёлтыми. Минсок заметил, что я рассматриваю именно этот след. Улыбка на его лице стала ещё шире. — Меня избил отец, знаешь ли, — прошелестел он, почему-то ядовито. Так, словно виноватой в этом считал меня. Мистер Ким бил и жену и сына. Я знала об этом. Вся улица знала об этом. И, как бы стыдно мне не было, в детстве, я считала, что он этого заслуживает. — Минсок, — его имя прозвучало невнятное, — я не буду твоим терапевтом. Думала, что тут же станет спорить, но он молчал. Не дождавшись реакции, я продолжила. — Я не буду твоим терапевтом, потому что это против этических правил. Но как твой друг я всегда готова тебя выслушать. Встал. Обошел меня кругом, и наклонился, поднимая зажигалку. Щелчок, и капля пота скатилась по моей спине. В детстве, да и сейчас, я жутко боялась Ким Минсока. Именно поэтому считала, что все побои он заслужил. И именно поэтому утешала его, когда он приходил заплаканным, забирался ко мне в комнату, и никогда ни о чем не говорил. Просто молча прижимался к моей спине. Как сейчас. Но горящий язычок пламени прямо перед моим лицом напоминал мне, что мы не дети. И ещё то, что сосед заговорил. Медленным, уверенным тоном, и с каждым его словом я всё яснее и яснее видела в пламени себя. — Тем, кто поджег наш дом был я, и знаешь, я собираюсь спалить и ваш. Я поверила. Потому что однажды в детстве видела, как Минсок сделал что-то куда более ужасное, чем все его мелкие пакости в прошлом, куда более страшное, чем обжигающий огонь в паре сантиметров от моего лица. И виноватой в этом была я. — Так что, — продолжил он, — как друг, ты ведь поможешь мне в этом? Я прикрыла глаза. Пак Чанёль был не прав. Я пахну не океаном, а прогнившим болотом, заполнившим всё пространство моей души, и не отпускающим туда, где белые птицы и правда парят над водой.