Долгая дорога в Вашингтон

      Солнце в Оклахоме казалось пятном раскаленной добела стали, вылитой на плоскую карту неба. Пыльным воздухом здесь не дышат — а давятся, каждый глоток обжигает гортань, не принося облегчения; во рту — словно вата, пропитанная солью и пеплом, а шершавый язык прилипает к нёбу.       Розита брела по земле, ссохшейся до потрескавшейся красновато-бурой корки — под её туго зашнурованными, не по размеру большими берцами она рассыпалась в едкую пыль. Эта пыль поднималась мелким облачком, оседала на потной коже, забивалась в складках одежды, скрипела на зубах. Ветер не охлаждал, отдавая гарью — где-то далеко впереди горела степь. Измученные воспаленные глаза девушки смотрели вперед: где-то там на горизонте, в кроваво-мутном мареве, мерещились сгрудившиеся вместе домишки — старый поселок или большая ферма, по всей видимости. Им нужен был источник воды — иначе они пропадут здесь через пару часов от обезвоживания; успеют они или нет, сказать было сложно — в степи даже короткий маршрут может быть обманчиво далеким, что уж говорить про их цель. И не было никакого укрытия от палящего солнца на этой холмистой равнине; только перекати-поле — сухой, легкий шар из мертвых стеблей — легко обогнал путников и помчался дальше вскачь, подпрыгивая на холмиках сусличьих нор. — Воды… пожалуйста, дайте попить! — чуть не плача, с мольбой обратилась девушка к своим спутникам.       Те даже головы не повернули, продолжая упрямо вышагивать в сторону заветной цели. Эти двое не нравились Розите — но своих прежних друзей она потеряла в толпе мертвяков, а эти мужики вытащили её из ада Далласа, ничего не попросив взамен. По нынешним временам это было вовсе удивительно — хотя угрюмый громила Абрахам Форд, бывший военный с огненно-рыжими усами, при желании мог бы сделать с ней всё что угодно. Второй, одутловатый Юджин Портер со странным маллетом на голове, с высокопарным видом дал понять, что интересы науки и спасения человечества стоят намного выше низменных физиологических потребностей. Она чувствовала себя третьей лишней в команде напарников — но с ними ей не угрожали зубы мертвецов, костлявая рука голода и оскотинившиеся за эти недели мародёры. Не то чтобы эти мужчины совсем очерствели — но и на неё не слишком обращали внимание, как она ни старалась использовать свою привлекательную внешность и обаяние, давя на жалость. Других полезных навыков у неё не было — стрелять она не умела, от ходячих в основном спасалась бегством, а жизнь за пределами городской черты видела только через экран телевизора. — Пожалуйста… por favor… — прошептала она в гнетущей звенящей тишине, слыша своё хриплое дыхание. — Больше… не могу…       Юджин чуть повернул голову с буднично-невозмутимым взглядом — на мгновение в его глазах промелькнула жалость, и он дернул своего неутомимого спутника за ремешок походного рюкзака: — Абрахам, нужен привал.       Тот что-то недовольно прорычал сквозь зубы, но всё же затормозил. Оглядев своих уставших товарищей, он со вздохом скинул груз за спиной и достал из недр рюкзака полупустую флягу с водой — но сначала передал её Юджину: — Выпей сам сперва. Нам еще идти часа два.       Девушка с завистью смотрела, как толстяк неторопливо, подолгу смакуя каждый глоток, выпил половину — а потом чуть не силой выхватила спасительную баклажку из пухлых ладоней. Теплая, чуть мутноватая влага мигом пролетела в её желудок, едва облегчив жжение в горле. — Дура, — резюмировал Абрахам, не выпив сам ни капли. — Через полчаса опять причитать начнешь, а воды уже нет.       Злиться на рыжего грубияна уже не было сил — хотелось просто прилечь в эту выгоревшую траву, что оставляла красноватые следы царапин на коже, свернуться калачиком и тихо умереть. — Ой-ой, — вдруг выдохнул Юджин, указывая пальцем на гребень холма в трёх сотнях метров слева — там показался черный силуэт всадника.       Абрахам, согнув в локте поднятую правую руку, медленно сделал несколько шагов в сторону незнакомца — тот молча наблюдал, никак не реагируя на жест приветствия. Через несколько секунд он резко развернулся к спутникам, торопясь к рюкзаку: — Сейчас будет бой. Он не отвечает на знак мира — а мы не сможем убежать на открытом пространстве от этих гребанных краснокожих. — Но там всего лишь один всадник, — пролепетала Розита, до ужаса боявшаяся свиста пуль и вида смерти.       Абрахам только зло усмехнулся, перекидывая через плечо винтовку M1 Garand: — Ха-ха! Лучше посмотрите, мисс — их целый отряд, и мы у них как на ладони!       Розита судорожно вдохнула воздух — предсказание Форда сбывалось в точности, из-за гребня показалось больше десятка конных с оружием в руках. Пока Абрахам скидывал их с Юджином рюкзаки друг на друга, его напарник трусливо распластался на траве в ложбинке, шепотом пересчитывая противников: — Тринадцать! Похожи на команчей!       Абрахам тем временем торопливо проверил обойму «беретты» в поясной кобуре, а потом с привычной легкостью зарядил винтовку пачкой патронов: — Они попытаются взять нас с наскока — индейцы не изменили своей тактике за двести лет, — недобро усмехаясь, сообщил опытный вояка. — Тут повсюду норы сусликов, в этом наше преимущество, ха-ха. Если навалятся со всех сторон, их не удержать — но они даже не пытаются, вот болваны!       Он грубо схватил Розиту за плечо, а потом с легкостью усадил её в ложбинке рядом с Юджином. — Не высовывайтесь, мисс! Держите! — он всучил ей в руку старый револьвер, невзирая на её слабые отказы. — Я сказал — держите! Там три патрона — но не для индейцев; если нас схватят, я пристрелю вас, а потом себя. Но если меня убьют, вам придется сделать всё самой. — Нет… — пропищала Розита, дрожа как осиновый лист на ветру — тяжелый револьвер непривычным грузом лег ей в ладонь.       Абрахам склонился над ней — его холодные глаза смотрели на неё с сожалением, но голос отдавал четкий приказ: — Наведи его вот сюда, в лоб — так не промахнешься.       От осознания ужаса ситуации она отбросила револьвер, почти в истерике запричитав: — Нет, нет, нет…       Абрахам снова вложил ей оружие в руки — и крепко сжал её пальцы своей лапищей: — Так надо, мисс! Если они вас поймают — будет хуже! Они сдерут с вас одежду, пустят по кругу, а затем завернут в звериную шкуру и пригвоздят колом к земле, принося в жертву предкам! Не хотелось бы этого!       Розита стиснула зубы, сдерживая рвущийся из глотки вопль. — Нас пока не накрыли, но, если они будут рядом — вы знаете, что делать! — рявкнул он, приготовившись к стрельбе с колена за хлипкой баррикадой из рюкзаков.       Розита откинулась на спину, судорожно кивая — смотреть за заведомо проигрышной битвой у неё не хватило бы никаких сил; рядом распластавшийся Юджин напротив, внимательно наблюдал за противниками. — Они сейчас пойдут в атаку! — предупредил толстяк своих напарников.       Раздались выстрелы с той стороны, всадники закричали и заулюлюкали — а Абрахам лишь злорадно усмехнулся, будто играя со смертью: — Они пытаются нас запугать, но нам-то это нипочём — верно, мисс Эспиноза? — Да, мистер Форд, — пролепетала она. — Вон тот индеец посерёдке — их вождь, — не дрогнув ни одним мускулом на лице, бесстрастно сообщил наблюдательный Юджин. — Если я его достану, то победа будет за нами. Без вожака они струхнут и разбегутся, — кивнув товарищу, сообщил план сражения Абрахам и взял на мушку неприятеля. — Так или иначе, бой будет славным.       Раздался топот десятков копыт, засвистели пули вокруг — похоже, лава индейцев двинулась на них. Розита зажмурила глаза от страха, с трепетом ожидая неизбежного конца. Раздался грохот винтовки Абрахама, визг лошади, глухой удар о землю тяжелой туши — а потом победный вопль солдата: — В нору попал, сука! Вот тебе! Следующий выстрел Форда, другой, третий — ухающий вопль индейцев приближался. — Еще один! Получи, ублюдок! Четвертый, пятый, шестой выстрелы. — Мимо, Чингачгук! А вот тебе гостинец! — издевательски проорал Абрахам, посылая пули в неприятеля.       Похоже, индейцы развернули коней — топот копыт стал удаляться, и Абрахам прекратил ответный огонь, чтобы не тратить драгоценный боезапас. Только тогда Розита наконец открыла глаза. — Четверо, — сухо подвел итоги схватки Юджин, чуть приподнимая голову.       Метрах в десяти от них страшно захрипела умирающая лошадь одного из индейцев — Абрахам выпрямился во весь рост, подступил к несчастному животному и прекратил его страдания выстрелом из пистолета. А потом мужик обернулся к спутникам — угрюмый и серьезный, будто бы только что другой человек в горячке боя шутил и переругивался с неприятелем. — Вот теперь они поняли, с кем связались — еще раз отбиться будет сложнее. Вы там в порядке? — Да, мистер Форд, — дрожащим голосом отозвалась Розита.       За гребнем холма опять заулюлюкали уцелевшие команчи.       Абрахам заряжал в свой «Гаранд» новую пачку патронов — но снова прятаться за рюкзаками не стал, готовый грудью встретить новую атаку: — Они скоро выдохнутся. Решающий бой, — и открыл огонь по всадникам, что на сей раз решили взять «в клещи» упрямую добычу.       Розита с затаенным сердцем следила за титанической борьбой Абрахама против девятерых оставшихся всадников. Вот еще один из них вылетел из седла, сраженный метким выстрелом рыжего солдата; лошадь другого попала ногой в нору — и размаху ударилась о землю, выкинув невезучего седока на полном скаку. Форд чуть пригнулся, разминувшись с ответной пулей — и послал выстрел в вожака с белыми перьями в гриве волос, но не попал. — Давай, давай! — прорычал Абрахам, терпеливо целясь получше во врага.       Выстрел был точен, а следом повалился и конь, сломавший ногу в предательской норке суслика — и оставшиеся всадники, словно по сигналу, обратились в бегство. — Победа… — выдохнул Юджин, не веря своим глазам.       Абрахам тем временем подошел к едва ползавшему вожаку индейцев и прикончил того контрольным в голову. — Тьфу, паскуда! — выругался Форд, забирая у краснокожего «винчестер». — Ребята, воды хотите? У них собой бурдюки — надеюсь, там не лошадиная моча!       А Розита с восхищением смотрела на грубоватого вояку — сейчас усатый громила казался ей тем самым сказочным героем, божеством войны, рядом с которым можно чувствовать себя в полной безопасности. Волна благодарности захлестнула её, на глазах выступили невольные слёзы, а внизу живота как будто закружился хоровод. Его загорелые, покрытые царапинами и веснушками руки, перезаряжавшие винтовку, двигались с такой уверенной, животной грацией, что у неё перехватывало дыхание. Она поймала себя на том, что хочет прикоснуться к этим грубым мускулам — не просто ради ласки, а чтоб перенять крупицу этой неуязвимости. В этот миг она и решила, что пойдет с Фордом не то что в далёкий Вашингтон — а на край света.       Розита открыла глаза, возвращаясь к реальности — она стояла у окна своего нового дома в Александрии, рассеянно наблюдая за людьми снаружи. Вот уже третий день, как она находилась тут, но ощущение тревоги так и не покидало её. Во враждебной самой жизни Оклахоме с её палящим солнцем и индейцами было намного проще, чем в чистых комнатах Александрии, где мерзко улыбается Пит и нельзя носить оружие. Да и сам Абрахам, которого она полюбила в той отчаянной схватке, стал совсем другим. Она вновь закрыла глаза, с горечью на сердце воспроизводя события двухдневной давности.       Она стояла у больничной койки, глядя на его осунувшееся лицо, и понимала, что так и не стала похожей на своего героя. Розита переплавилась, стала чем-то другим — а он перестал быть богом. Абрахам молчал, отводя взгляд в сторону; та самая буйная, яростная энергия, которая заряжала его в бою, исчезла или ушла глубоко внутрь. Впервые увидев его, Розита почувствовала не только радость, но и ужас. «Куда делся тот человек?» — подумала она, увидев его отстраненность и холод в глазах. Нужно было расплакаться, броситься ему на грудь и крепко обнять — но вместо этого она стояла статуей, не зная, куда провалиться со стыда. — Мы с Гленном… вернулись за тобой, но нашли только мертвецов, — наконец выдохнула Розита, тоже отводя взгляд. — А потом… нас схватили в Арлингтоне… и…       Комок застрял у неё в горле — невыносимое омерзение и отвращение к своему красивому телу снова охватили её при воспоминаниях о Доноване. — Кэрол мне рассказала, — признался Абрахам, прикрыв на миг глаза в гримасе боли. — Мне жаль, что тебе пришлось столько вынести.       Но в словах Форда она не ощущала искренности, былой сопричастности — он говорил это таким тихим, бесчувственным голосом, что Розите стало только хуже от сказанных слов. — Я не знаю, что с тобой, Эйб… но меня как будто поломали на мелкие кусочки, а потом собрали наугад, — призналась она, прерывисто дыша — а про себя почти кричала: «Ну скажи хоть что-нибудь! Хлопни кулаком по кровати, выругайся или хотя бы разозлись — но не лежи бревном!»       Но Абрахам оставался всё так же недвижим — его холодные глаза смотрели на неё с пониманием, но без прежней страсти и огня: — Мы оба сломаны, Рози. Я бы хотел, чтобы всё было иначе — но сейчас не могу разобраться даже в себе. Похоже, это конец.       До неё не сразу дошло, что имеет в виду Абрахам — а потом у неё сердце словно зажали в тисках, и оно истекало кровью в еще живом теле. Стиснув зубы, чтобы не завыть побитой собакой, Розита упёрла глаза в потолок, борясь со слезами — и в душе понимала, что он говорит правду. Между ними возникла стена из неразделенного опыта, и их чувства друг к другу умерли после пережитых бед. А может… они никогда и не были настоящими, эти чувства?       Казалось, спустя целую вечность она наконец нашла силы, чтобы посмотреть в глаза Абрахаму — и не без труда кивнула в ответ: — Поправляйся, Абрахам, — чуть слышно вымолвила она, а потом нетвердым шагом направилась к выходу.       В коридоре её ожидала Диана — кажется, хотела поговорить насчёт её медицинских навыков и работы в больнице. Дальнейшие события смешались в голове Розиты в один безобразно-обрывочный комок воспоминаний: она отказалась от предложения по работе, накричала на тётку Монро, едва не набросилась на ухмылявшегося в дверях кабинета Пита — так что оттаскивать её пришлось самой Диане. В расстроенных чувствах она хлопнула входной дверью и, утирая злые слёзы, зашагала в пустой холодный дом — по пути нагрубив еще нескольким местным жителям. Зачем только она сюда приехала…       Шум шагов на крыльце вырвал её из кошмара воспоминаний. Дверь открылась без стука — Спенсер Монро вошёл с той наигранной небрежностью человека, который привык, что ему всё позволено. На его лице играла улыбка — не искренняя, а расчётливая, как у коммивояжёра. — Знаешь, что самое паршивое в новом мире? — начал он, разглядывая её с ног до головы оценивающим взглядом, от которого у Розиты внутри всё сжималось. — То, что телефон не работает. Больше всего мне не хватает таких мелочей. Если бы телефон работал, я бы просто позвонил тебе с этой колокольни. А так мне пришлось заявиться сюда без приглашения, потому что… да кто вообще в наше время предупреждает о визите?       Ей стало тошно от этих назойливых ухаживаний — в последние два дня она не была настроена вообще хоть с кем-то здесь общаться, не то что заводить новые отношения на пепелище старых. Внезапно так захотелось назад в школьный класс, к умнице Синтии и шалопаю Карлу. — Чего хотел, Спенсер? — устало промолвила она, нахмурившись от нахлынувших воспоминаний. — Я просто хотел поговорить, — он сделал шаг внутрь, оглядывая пустые комнаты. — Знаю, я нарушаю свои обязанности — но могу прийти и вечером. У меня в холодильнике… замечательный бефстроганов остался. Мамин рецепт. — Нам не о чем говорить, Спенсер. — Но почему? — он притворно-обиженно поднял брови. — Из-за одной случайно брошенной фразы, когда ты была в расстроенных чувствах после скандала с моей матерью и Питом? Ты хочешь положить конец нарождающимся чувствам только потому, что окончательно порвала отношения с этим громилой Абрахамом? Ты считаешь, что во всём этом тоже я виноват?       Его слова, как иглы, вонзились в ещё незажившие раны. «Порвала отношения». Да они не порвались — они сгнили заживо, пока он валялся между жизнью и смертью, а она выживала в аду. Ярость, всегда тлевшая где-то глубоко, рванула к горлу. — Спенсер, послушай, — её голос стал низким, опасным, как шипение змеи перед ударом. — Ты довольно приятный парень. Я понимаю, почему ты мог на меня «запасть» — мне не повезло с этой чертовой привлекательностью. Но всё кончено.       Он не унимался, приближаясь. В его глазах читалась не любовь, а азарт охоты, вызов. — Неужели я так ошибался в своих чувствах? Мне кажется, между нами тогда пробежала искра… — Ничего в них не было, и никто между нами не бегал, ясно? — она перебила его, её пальцы сжались в кулаки. — Ты был мил со мной, и я это оценила. Но если честно… полагаю, мы с тобой просто несовместимы. — Но почему? С чего ты так решила? Я думаю, мне просто не хватило времени, чтобы показать, насколько мы совместимы.       Терпение Розиты лопнуло. Все накопленные за дни боль, горечь, злость на себя, на Абрахама, на этот слишком чистый, слишком хрупкий мир, нахлынули единой волной. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и её глаза вспыхнули таким ледяным, беспощадным пламенем, что Спенсер невольно отступил на шаг. — Я сейчас попробую изложить свое мнение по этому вопросу с предельной ясностью, — прошипела она, и каждое слово падало, как отточенный клинок. — Проваливай нахер из моего дома. Пошел вон.       В этот момент тишину за окном разорвали два звука. Сначала — короткий, перекошенный ужасом женский крик; потом — сухой, беспощадный треск автоматных выстрелов.       Розита замерла. Всё её существо, только что настроенное на мелодраму отвратительного флирта, мгновенно переключилось. Мозг выдал анализ: выстрелы — на окраине, у восточной стены. Крик — слишком близко. Это атака.       Её взгляд, полный животной ярости, впился в Спенсера. — Ты, — выдохнула она, и в этом одном слове был приговор. — Ты должен был быть на колокольне. Почему ты здесь, слизняк?       Лицо Спенсера стало восковым от внезапного, детского страха. Он заёрзал, и его уверенность испарилась, как вода на раскалённой плите. — Я… я просто… нужно было…       Он не закончил. С улицы донёсся новый звук — нарастающий, звериный рёв двигателя, работающего на пределе мощности. И затем оглушительный, сокрушающий УДАР — звон рвущегося металла, треск ломающейся стали, грохот падающих обломков.       Розита уже мчалась к двери, инстинкт выживания заглушил всё остальное; ошалевший Спенсер шатнулся за ней на крыльцо. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах: в сотне ярдов от них, на месте, где ещё минуту назад были массивные стальные ворота Александрии, теперь зияла чудовищная дыра. Искорёженная решётка валялась на дороге, словно оторванное крыло гигантской птицы; рядом на пожелтевшем газоне корчился в агонии один из охранников ворот. А через пролом, медленно, словно чудовищный жук, катился грузовик-фургон с перебитой, дымящейся шиной.       Фура остановилась, её двигатель захлебнулся и заглох. Наступила секунда шокированной тишины; а потом из её кузова, как хищные муравьи из разорённого гнезда, начали вываливаться люди — грязные, со свежими повязками от ран и с размалёванными по лбу кровавыми знаками. В их руках блестело холодное оружие — мачете, топоры, самодельные пики. Они не кричали — они рычали, словно волки, низким, гортанным звуком, полным первобытной ненависти и голода.       Розита стояла на крыльце, и мир вокруг сузился до точки. Её боль, её разрыв с Абрахамом, её ссора с Питом, этот жалкий ухажёр рядом — всё это превратилось в ничто. Осталось только это: пролом в стене, дикари в её новом, хрупком доме, и леденящее знание, засевшее в мозгу, как осколок:       Они безоружны. Все эти милые, наивные люди за своими занавесками… они безоружны.       И если она сейчас ничего не сделает — они все умрут.

***

      Арлингтон прощался с ними хмурым, бесцветным утром: небо было затянуто плотным слоем серых облаков, а воздух на кладбище пах влажной землёй и гнилью пожухлой травы. Дом генерала Ли, их крепость и временное пристанище, стоял теперь будто опустошённый. Из его выбитых и залатанных окон больше не лился тёплый, жёлтый свет жизни — он был просто камнем на холме, снова ожидающим своих призраков.       На первом этаже царила лихорадочная, но тихая деятельность — никакой суеты, только методичный, выверенный путь эвакуации. Юджин, похожий на гигантского, сосредоточенного енота, копошился у стола с аккумуляторами и проводами, что-то бормоча про «ампер-часы» и «эффективность КПД». Женщины, выстроившись живой цепью, передавали из подвала коробки с оставшимся продовольствием и рюкзаки с боеприпасами. Снаружи Дэрил, сдвинув на затылок свои грязные волосы, проворачивал ключ зажигания в отремонтированном им школьном автобусе, стоявшем на дорожке у подножия холма. Рёв двигателя, прерывистый и хриплый, разорвал унылую тишину, словно гудок уходящего поезда. Почти весь оставшийся у них бензин ушёл на заправку объемного бака, так что Диксон решил оставить тут исправные музейные мотоциклы — может, как-нибудь потом он еще за ними вернется.       В маленькой спальне на втором этаже под плотным одеялом лежал Карл — сонный, с покрасневшим носом и стеклянным блеском в глазах. Обычная простуда в их мире была не пустяком, а напоминанием о хрупкости всего. Рик сидел на краю его кровати, положив здоровую руку на лоб сына — тот горел не жаром непобедимой в их мире лихорадки, а простой и почти нелепой человеческой слабостью. — Ничего, пап, — откашлялся Карл, пытаясь улыбнуться. — Просто голова кружится немного. Гленну куда тяжелее пришлось — а сейчас в Александрии, наверное, уже в видеоигры рубится…       Рик молча кивнул, но в его груди сидело холодное, знакомое беспокойство. Каждая болезнь, каждый чих — это была трещина в мире без антибиотиков и больниц. А когда болен твой ребенок, всё остальное теряет смысл. — Держись, старина, — с вымученной улыбкой подбодрил сына Рик, проведя кончиками пальцев по его взлохмаченным волосам. — Попробуй подремать, мы скоро отправляемся. — Есть, сэр, — «откозырял» ему Карл, приложив пару пальцев к виску.       Рик тихонько вышел в коридор и тяжело выдохнул, вцепившись живыми и стальными пальцами в перила лестницы. Внизу кипела работа по переезду, но Граймс не мог заставить себя уйти, прислушиваясь к каждому шороху и вздоху за дверью.       Скрипнула еще одна дверь. Рик машинально обернулся и не удержался от грустной улыбки — Мишонн наконец выбралась из своей спальни. В её облике не осталось ничего героического, как и у большинства обитателей Арлингтона — здоровой рукой она опиралась на катану в ножнах, словно на старческий посох; левая рука беспомощно покоилась в косыночной повязке; пробитая в нескольких местах куртка была небрежно накинута на плечи. Но вот в глазах женщины горел тот самый, знакомый Рику живой аналитический огонь. Прежняя Мишонн вернулась!       Всегда натренированные мышцы самурайки были далеко в тонусе — у неё ушла минута, чтобы сделать несколько неверных шагов к Граймсу; тот было дёрнулся, чтобы прийти на помощь другу — но Мишонн лишь упрямо мотнула головой и в итоге самостоятельно добралась к нему. — Как он? — спросила она тихо, облокотившись о перила и разглядывая ступеньки внизу. — Обычная простуда с небольшой температурой, слабость, — голос Рика выдавал внутреннее напряжение. — Скорей бы уже туда приехать.       Мишонн чуть наклонила голову, искоса посмотрев на него. — Он такой же крепкий, как и его отец — от лёгкой улыбки женщины у Граймса заметно потеплело на душе. — А у тебя как успехи — с Андреа?       Челюсть точно спазмом схватило — Рик отвернулся от посерьезневшей Мишонн, уставившись в пыльное окно в конце коридора. — Никак. Вообще никак. Она… — он с трудом подбирал слова, — она дала чётко понять: если я ещё раз подойду к ней с разговорами… мне понадобится второй протез.       Он произнёс это без злости, с горькой констатацией факта — это был не ультиматум врага, а приговор от недавнего друга.       Мишонн вздохнула, глубоко разделяя его боль и печаль. — Это в её духе. Она ранена, Рик — глубже, чем пулей. Ей нужно время. Но… — она сделала паузу, заставляя его встретиться с её взглядом, — время не значит «оставь её в покое». Оно значит «будь рядом, когда она будет готова». Даже если она этого никогда не признает. — Я не знаю, когда до этого дойдёт, — честно признался Рик, задумчиво покачав головой. Его груз вины был таким тяжёлым, что он не видел пути вперёд, только стену её ненависти. — Ты поймешь в нужный момент, — просто сказала Мишонн. Потом, помолчав, она потянулась в карман своей потрёпанной куртки и вытащила что-то мягкое и пёстрое, сложенное в аккуратный свёрток. — Держи.       Рик развернул его. Это был шарф — длинный и плотный, связанный из остатков синей, серой, зелёной пряжи. Работа Мишонн была неидеальной, петли неровными, но в этом была своя трогательная красота. Он чувствовал в пальцах месяцы кропотливой работы, стежок за стежком, в долгие вечера в дороге, в редкие минуты покоя в Арлингтоне. — Это… — выдохнул Рик, не в силах принять дорогой подарок. — Для Карла, — мягко перебила его Мишонн, обворожительно улыбнувшись. — Если честно, этот шарф мне уже надоел; в следующий раз лучше носки свяжу или шапочку. Думала, к зиме пригодится — а Карл, похоже, уже её встречает.       Рик сжал шарф в руке. Комок благодарности и стыда подкатил к горлу — это был не просто кусок шерсти, это была забота. Та самая, тихая и ненавязчивая, что держала их всех на плаву, когда рушилось всё остальное. Забота, которой сейчас так отчаянно не хватало Карлу от него самого. — Спасибо, — выдохнул он, и это слово произнести было труднее любого «прости».       Они молча постояли вместе еще немного; потом Мишонн, неловко кашлянув, тихо попросила: — Поможешь спуститься по лестнице? Не хочу напоследок тут еще и кости переломать.       Рик, почувствовав молодой задор в груди, снисходительно ухмыльнулся — а потом по-джентельменски подставил ей крепкий локоть.       Перед отъездом они устроили прощальный обед в общем зале, хотя это больше походило на монашескую трапезу в аббатстве. После краткой и невнятной молитвы Габриэля они принялись за скудную пищу: консервированную фасоль и тушеное мясо, подогретые на примусе, горстка сухарей, горячий чай с леденцами. Разговоров почти не было — но тишина на этот раз была не тяжелой и давящей, а насыщенной воспоминаниями. Каждый хранил в себе образы этого дома: возродившееся после тюрьмы чувство безопасности, кровавую бойню в гостиной, тихие посиделки у камина вечерами, монотонные дежурства на чердаке, уроки испанского. Это было не «убежище» — поле битвы, которое они отстояли. И сейчас они покидали его.       Синтия, сидевшая рядом с Кэрол, тихо спросила, глядя на свой почти пустой стакан с чаем: — Мам… а мы когда-нибудь вернёмся сюда?       Кэрол обняла её за плечи, притянув к себе. — Не думаю, милая. Мы идём дальше вперёд. Но этот дом… он сделал для нас самое важное. Он дал нам передышку, он… сохранил нас, пока мы готовились снова стать сильными.       Её тихие и мудрые слова повисли в воздухе. Это была лучшая эпитафия, которую мог получить Арлингтон. Он не был домом, но стал перевязочным пунктом для их израненных душ.       Сборы закончились. По совету Рика часть имущества — инструменты, патроны, немного консервов — замуровали в нише за ложной стенкой в сыром подвале. «На чёрный день», — сказал он одними глазами, и все понимали, какой день он имел в виду: день, когда стены Александрии могут пасть.       Потом началась медленная погрузка. Дэрил и Эрик, действуя как одно целое, осторожно внесли на руках в автобус Мишонн, устроив её на заднем сиденье с подушками. Габриэль, хромая и опираясь на костыль и плечо Юджина, последовал за ней. Мэгги, уже увереннее ступавшая на своём железном протезе, помогала Андреа с её нехитрым багажом. Рик проводил в салон вялого Карла, устроил его рядом с собой; Кэрол и Синтия заняли места напротив.       Дэрил сел за руль; его взгляд в зеркало заднего вида встретился с взглядом Кэрол — и коротким, твёрдым кивком. Поехали.       Автобус взревел, выплюнув клуб чёрного дыма, и медленно, скрипя пружинами, тронулся с места. Он проехал по гравийной дорожке, мимо молчаливых могил, мимо пустого особняка на холме.       Рик, обнимая за плечи задремавшего сына, смотрел в окно на уходящий силуэт их убежища. Сердце сжималось от странной, щемящей боли — не по дому, а по тому, что он в нём оставлял. Часть их страданий, часть их ошибок, часть их мёртвых душ.       Автобус выехал за ворота кладбища и повернул на пустынную дорогу, ведущую на юг. Позади их лежал город, а в нём — обещание новых стен и новых битв. В салоне было тихо, больше никто не оглядывался — потому что оглядываться в их мире было смертельно опасно. Каждый смотрел в своё окно, но видел не безотрадный пейзаж окрестностей Вашингтона, а отражение своих мыслей на стекле. Они везли с собой не надежду — груз памяти, вины и невысказанных слов. И где-то впереди, за очередным поворотом, их ждала Александрия — не спасительная гавань, а новый тип крепости со своими правилами и новыми тюремщиками в лице их собственных страхов. Они ехали не к дому, а на следующую войну — и на этот раз им предстояло сражаться не только с мертвецами, но и с призраками, которых они везли с собой в этом автобусе.

***

      Безмятежная тишина Александрии была разорвана диким, несуразным концертом филиала ада на земле. Где-то раздавался дробный треск редких выстрелов — похоже, кто-то из жителей успел схватить огнестрельное оружие. Жалобно звенели стекла и трещали двери, выбиваемые безжалостными захватчиками; с мягким чавканием сталь разрывала мягкую плоть беспечных александрийцев — те издавали короткие, резко обрывавшиеся взвизги, больше похожие на клекот подраненной птицы, чем на человеческие крики. И над всем этим победно реял гортанный звериный рык — боевой клич грязных мародёров, звучавший как молитва мясорубке.       Розита бежала, не чувствуя асфальта под ногами. Спенсер предсказуемо «слился», помчавшись куда-то в другом направлении. «К своей мамочке, поди — пусть её бефстрогановом угостит», — злорадно подумала девушка. Страх захватил и её — но не тот, парализующий, что душил в Оклахоме. Этот страх был острым, как игла адреналина в сердце — он не сковывал, а распахивал сознание, заставляя видеть всё с кристальной, безжалостной чёткостью.       «Гленн и Абрахам сейчас не могут защитить себя!» — мысли-молнии, жгучие и бесполезные, пронеслись в голове. Холодный рассудок говорил другое: больница была в другом конце поселения, а путь к ней лежал через открытую площадь, где уже метались тени с окровавленными клинками. Инстинкт солдата, выкованный за месяцы рядом с Фордом, заглушил голос сердца. Не к раненым, к оружию. Без стволов они все — просто мясо в аккуратных домиках.       Правее двое мародеров прижали к стене пожилого мужчину, пытавшегося отмахиваться лопатой. Александриец решил перейти в наступление — и это была смертельная ошибка: уклонившись от удара, бородатый налётчик рубанул топором. Местный рухнул на колени, захлебываясь кровавым пузырём. Всё это произошло в пару мгновений — но Розита не отвлекалась ни на что, прибавляя в скорости. Жертвы при таком раскладе были неизбежны, но она могла попытаться остановить поголовную резню. Её взгляд выхватил детали: раскрашенные черепа на плечах бандитов, самодельные налокотники из кожи, жутковатая графика — буква «W», выжженная на лбу и выделенная чужой кровью. «Чертовы фанатики, как те индейцы из Оклахомы!» — Эй, тварь! Куда собралась? — раздался хриплый окрик слева.       Из-за угла гаража выскочил коренастый головорез, сжимавший в ладони самодельный дротик; плотоядно ухмыльнувшись, он занёс руку для броска. Розита инстинктивно нырнула вперёд, не пытаясь развернуться — за спиной послышался глухой удар дротика о стену, а потом яростный рёв. Она вскочила на ноги и бросилась бежать, ощущая за собой погоню.       Топот чужих ботинок был совсем близко — но она не смела обернуться, боясь споткнуться и потерять всё. Из кустов сбоку выскочила мелькнула знакомая фигура в заляпанном растворами комбинезоне — Барнс, один из бригады Тобина. Видимо, ему в голову пришла та же идея — без оружия остановить нападавших было невозможно. — Барнс! — надрывая лёгкие выкрикнула она, но было уже поздно.       Из переулка, словно тень, отделилась ещё одна фигура; мгновенный взмах руки, свист короткого дротика — и Барнс резко вздрогнул, как от удара током. Он нелепо подпрыгнул, сбивая темп бега — а потом опустил глаза вниз и увидел ржавый наконечник, пробивший ему насквозь грудину. Тёмное пятно стремительно расползалось на майке распахнутой куртки; он сделал ещё шаг, пытаясь что-то сказать, и рухнул лицом в пыль.       Времени ужасаться зверствам не было — оставалось только копить злобу и ярость для неизбежной схватки с врагом. Розита рванула вперёд, обогнув ещё живое тело Барнса. Топот за спиной нарастал — теперь их было двое; возбужденное дыхание этих хищников почти жгло её затылок.       Дверь склада была приоткрыта — видимо, Оливия в панике не успела её захлопнуть. Розита влетела внутрь, грудью ударившись о стойку администратора; за ней, сжавшись в комок, сидела перепуганная Оливия. Её рыжие волосы разметались по лицу, мокрому от слёз — а пальцы судорожно скользили по огромной связке ключей, что громко дребезжала. — Оливия, оружие! — заорала Розита из-за грозящей гибелью всем задержки. — Открывай оружейную, скорее! — Я… я не могу… — Оливия задыхалась — её взгляд был стеклянным, устремлённым в никуда. — ОЛИВИЯ! — рёв Розиты прозвучал как генеральская команда на плацу. Он врезался в тишину склада, заставив женщину вздрогнуть. — Сейчас же дай мне оружие — или мы все умрём!       В следующий миг дверь с грохотом распахнулась, пропуская двух взлохмаченных преследователей. Они замерли на пороге, оценивая обстановку; их глаза, подведенные кровью и сажей, светились хищным весельем. Коренастый фанатик с зазубренным кривым ножом шагнул вперёд: — Быстро или медленно? — хрипло прорычал он, оскалив желтые зубы.       За спиной Розиты Оливия судорожно выдохнула — а потом кое-как, сначала на коленках, а потом и нетвердых ногах побежала к обитой сталью двери. Сама девушка медленно двинулась к своим преследователям — ей нужно было выиграть еще несколько секунд. — Значит, медленно, — усмехнулся головорез, занося назад руку с ножом.       Её мозг отключился, уступив мышечной памяти тела: месяцы наблюдений за Абрахамом, его скупые уроки («Бей первой, бей жёстко, бей в уязвимое») молнией пронеслись в сознании. Она крутанулась на каблуке, используя инерцию разгона — а потом её правая нога взмыла вверх, описав короткую дугу. Глухой хруст — удар ботинка пришелся точно под подбородок ублюдка, и тот отлетел к противоположной стене, выронив оружие, а клинок с глухим лязгом приземлился у ног Розиты.       Она тут же наклонилась, чтобы схватить его, когда второй фанатик, тонкий и быстрый как гадюка, сбил её с ног и повалил на пол, подмяв под себя. Воздух одним хлопком вырвался из лёгких — оружие было слишком далеко, чтобы до него дотянуться. С клокастой бороды мародера, пахнувшей потом и дикой травой, капала слюна; костлявые пальцы впились ей в горло. –Ты отдашь нам всё… — прошипел он, и его улыбка была ничем не лучше оскала ходячего.       Темнота поползла по краям зрения. Розита билась, царапая ему лицо, пытаясь достать до глаз — но хватка была стальной. Оливия… — Пи… пистолет! — выдавила она, но это был уже не крик, а хриплый шепот.       А потом набатом в сознании прогремело «Бей в уязвимое!» Абрахама; из последних сил она сложилась телом, подогнула ногу и извернулась садануть скотину носком по яйцам. Тот взвыл, завертелся волчком и выпустил свою добычу — Розита, прерывисто дыша, спиной отползала к стойке. Тем временем первый головорез, временно выведенный из строя ударом в челюсть, уже приходил в себя и мотал головой, собираясь встать. — Держи!       Розита обернулась на крик Оливии — ей навстречу уже мчался заветный «глок». Она поймала его налету, заученным движение взвела затвор и дважды выстрелила в грудь тощему налетчику — грохот в замкнутом пространстве склада был оглушительным. Получив своё, мужик повалился на спину — а Розита вдогонку послала в него третий, контрольный в голову. Всё, как учил её Абрахам.       В ушах гудело от выстрелов. Второй бандит с окровавленной рожей, наконец очухавшийся после нокаута, яростно взвыл при гибели товарища — Розита тут же перевела пистолет в его сторону, но он ловко скрылся за стеллажом с коробками. Она кое-как встала на дрожащих ногах: — Вылезай, скотина! — рявкнула девушка, чуть отступая назад и переводя пистолет из стороны в сторону.       Тот играть в поддавки не собирался — его скрюченная фигура мелькала то тут, то там: он кидал в разные стороны банки с консервами, раскачивал стеллажи, сбивал её с толку свистом. Розита пару раз выстрелила наудачу — но потом спохватилась, ведь этого и хотел ублюдок, собираясь дождаться перезарядки оружия. — Оливия, тащи заряженный автомат! — приказала она хозяйке склада, и та с готовностью метнулась в оружейную.       И тут ей в грудь прилетела чугунная сковорода — дыхание на миг перехватило, а из укрытия на неё накинулся коренастый головорез: — Умри! Умри! Умри! — рычал он, бешено размахивая мечете.       Розита отскочила назад, уклонилась снова и снова — и разрядила почти в упор пистолет. Наверное, она попала всего раза два, но этого хватило — голова ублюдка была раскурочена пулями, и почти обезглавленное тело куском мяса рухнуло к ногам девушки, забрызгав её лицо кровью. — Ох, божечки… — выдохнула за её спиной Оливия, приживая к груди М-16.       Розита обернулась к ней, устало взглянула на так и не пригодившийся автомат, а потом опустила свой взор. Её новая куртка, взятая из общих запасов Александрии, была рассечена на правом боку так, что было похоже на новый карман — а через глубокий разрез сочилась её кровь. В пылу схватки она даже не почувствовала удар; теперь тягучая, пульсирующая боль потихоньку пробивалась сквозь адреналин.       Голова закружилась, пол поплыл под ногами. Розита сделала шаг назад, потом ещё один, вцепившись левой рукой в стойку. Она кое-как обогнула её и рухнула на стул Оливии, едва не выронив пистолет.              Отступать нельзя. Мысль пробилась сквозь нарастающую боль. Арсенал… он всё ещё не заперт. Оливия стояла подле неё, белая как мел, сжав в руках автомат — её глаза преданно смотрели на Розиту.       Снаружи завыла протяжная сирена, а потом снова донёсся рёв налётчиков. Они придут сюда, и теперь их будет больше.       Розита стиснула зубы, прижимая ладонь к ране. Кровь сочилась сквозь пальцы, тёплая и липкая. Она подняла пистолет, переводя его на дверь. Рука дрожала. — Оливия… дай мне еще один магазин к «глоку» — и закройся внутри оружейной. Никому не открывай — даже если я буду умолять об этом, слышишь? — Да, — выдохнула Оливия, с ужасом и болью глядя на свою спасительницу. — Иди! — приказала Розита, едва сдерживая слёзы, и откинулась на спинку стула.       Солдат не умирает — в сознании пронёсся грубый голос Абрахама. — Солдат задерживает противника. Разница есть.       Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий порохом, кровью и пылью. И приготовилась встретить следующую волну.

***

      Услышав крики и выстрелы за окном, Абрахам не обманывался ни секунды — это не учебная тревога. Он знал эту атмосферу напряжения из Фаллуджи, из багдадских переулков, из бесчисленных городков по пути в Вашингтон, где арбалетный болт Дуайта едва не отобрал его жизнь. Этот воздух пах адреналином, потом и предстоящей смертью — воздух боя.       Он чуть приподнялся на локтях: каждый нерв, каждый заживающий шов кричал об опасности. На соседней кровати тяжело задышал Гленн, с ужасом и надеждой глядя ему в глаза. За дверью о чём на повышенных тонах ругались Пит с Дениз; потом по коридору загромыхали тяжёлые, спешащие шаги — и доктор ворвался в палату. Лицо Пита, обычно надменное, было бледным и перекошенным от потери контроля за ситуацией. Он не смотрел на Абрахама — его глаза метались по комнате, выискивая выход, спасение. — Всё, кончено, — выдохнул Пит, больше самому себе. — Они уже у ворот. Надо к Джесси, к детям…       Абрахам увидел у доктора заткнутый за ремень пистолет — похоже, и в вопросе хранения оружия в Александрии Пит Андерсон был исключением. Здоровяк с неожиданным проворством метнулся к окну, одним рывком поднял вверх стеклянную раму и уже перекинул через подоконник левую ногу, когда его остановил тихий голос Абрахама. — Эй, док… Никого не забыл?       Пит обернулся. Его взгляд скользнул по прикованному к койке солдату, по тяжело дышавшему Гленну, по прибежавшей за ним Дениз в дверном проёме. В его глазах не было профессионального долга — был лишь животный, эгоистичный страх. — Они беззащитны перед угрозой, — сказал Абрахам, имея в виду остальных в палате. — Женщин и больных всегда эвакуируют в первую очередь… — Я не солдат, Форд! — рявкнул Пит, и в его голосе звенела истерика. — Я врач! Моя семья… — Твой долг как врача — спасать своих пациентов, — перебил Абрахам, и в его глазах вспыхнул огонь стальной ярости. — Здесь, на подготовленной позиции, у нас больше шансов пережить нападение, чем поодиночке!       Но Пит только покачал головой — его разум, заточенный на собственное выживание любой ценой, уже сделал выбор. — Выживайте как знаете, — озлобленно бросил он и выскочил в окно, чтобы задними дворами пробраться к себе домой.       В палате повисла мертвая тишина, несмотря на доносившиеся через окно вой сирены, крики боли и ужаса. Абрахам закрыл глаза на секунду. Что он сейчас чувствовал — гнев? Нет, горькое понимание — так тоже бывает в жизни. Командиры бросают своих, врачи — пациентов. Мир рушится с краёв — значит, держаться будут те, кто посередине.       Он сжал кулаки. Нога в тугой повязке на весу была мёртвым грузом, но руки… руки помнили. Его грубый командный голос прогремел в тишине отделения: — К бою! Дениз — закрой уже это чертово окно!       Дениз очнулась от шока — она бросилась к окну и рывком опустила раму, отрезая последний путь к отступлению. Затем женщина обернулась к Абрахаму, ища спасения — её глаза за стёклами очков были огромными от ужаса. — Я заперла входную дверь, но это их не остановит! Они… они сейчас будут здесь. — Режь верёвку и помоги мне встать! Гленн — в состоянии подняться? — Да. Но в драке от меня толку будет мало, — кряхтя, отозвался с соседней кровати его напарник. — Ничего, мне бы совсем чуть-чуть подсобить, — Абрахам даже попробовал пошутить, пока Дениз освобождала его раненую ногу от пут. — Простите меня за грубости в последние дни, мисс Клойд — армейские замашки уже не изменишь. — Я всё прощаю… уф, какой ты тяжеленный, — выдохнула Дениз, закинувшая руку Форда себе на плечо, и с трудом выпрямилась с, казалось, неподъемной ношей.       Снаружи раздался звон выбитого стекла — похоже, налётчики ворвались в больницу. — Костыль! — скомандовал Абрахам, свободной рукой указывая на деревянную клюку в углу. — Гленн, спрячься за дверь — действуй по обстоятельствам, но только после меня!       При поддержке Дениз он кое-как допрыгал до двери и встал по другую сторону от кивнувшего ему корейца.       По коридору топали тяжелые ботинки — ублюдков было несколько. — Благодарю, — кивнул он Дениз, перехватывая двумя руками костыль. — Возьми скальпель или большие ножницы и встань напротив двери. Сразу в драку не лезь — дождись момента и бей в шейную артерию или глаза. Никакой пощады, слышишь? — Поняла, — коротко кивнула Дениз, схватив первый попавшийся хирургический инструмент –страх в её глазах никуда не делся, но теперь там появилась и отчаянная решимость, подкрепленная врачебной выдержкой. — Стоим, — тихо подбодрил напарников Форд, стоя на одной ноге.       План был идиотским, отчаянным: они были калекой, дистрофиком и зубным врачом против закаленной страданиями орды убийц. Но это был план, и это было лучше, чем лежать и ждать смерти.       На миг повисла мучительная тишина, а потом в дверь ударило лезвие топора. Второй удар, третий — дерево трещало, из щели у замка брызнули щепки. После четвёртого удара замок вылетел с лязгом — и дверь распахнулась, впустив в палату запах немытого тела, крови и битвы.       Первый косматый детина с топором в руках успел хохотнуть, увидев перед собой дрожавшую Дениз, что сжимала казавшийся игрушечным хирургический скальпель. Он сделал шаг в палату, желая посмаковать расправу — и Абрахам молча обрушил ему на затылок деревянный костыль, вложив в удар всю накопленную ярость и оставшиеся силы. Костыль разлетелся на куски — оглушенный ублюдок рухнул лицом вниз вместе с топором, но и Абрахам не устоял на одной ноге, от инерции удара повалившись на поверженного врага. Форд чуть повернул голову, увидев в дверях ошарашенного «теплым» приемом второго бандита с тяжёлым палашом в руке — но сделать что-то уже не мог.       И тут в дело вступил Гленн — как только опомнившийся головорез с воплем бросился на распластавшегося Форда, парень повалился в ноги нападавшему и вцепился ему в лодыжки. Тот от неожиданности потерял равновесие и свалился на пол. — Тварь! — чуть приподнявшись на локтях, рявкнул мародёр Гленну. Абрахам был в двух шагах, но помочь парню не мог — его собственный противник зашевелился. — Блядь, какой ты живучий, — прорычал Абрахам, а потом сграбастал детину за его шевелюру, приподнял тому голову и размаху саданул его мордой об пол. — Как тебе местная стоматология, сука?       Рядом раздался животный вопль боли — Дениз накинулась на противника Гленна, нанося тому яростные удары в шею, точно бандитской заточкой. Кровь хлестала повсюду, но женщина и не думала останавливаться. — Молодец, док! — одобрил её действия Абрахам, а потом вернулся к своему врагу.       Он в исступлении продолжал колошматить бандита рожей об пол, ломая тому лицевые кости — а потом рывком перевернул ублюдка, вытащил из-под него топор и одним коротким ударом лезвия рассёк задранный кадык. Кровь на пару мгновений залила ему глаза — когда он смахнул её тыльной стороной ладони, то увидел рядом тяжело дышавших, покрытых чужой кровью напарников. — Так-так, — в дверях раздался еще один недобрый голос. — Вы за это заплатите… медленно.       Абрахам с ненавистью посмотрел на высокого тощего бандита с кувалдой в руках, что не успел к первой схватке. Шансов нет — промелькнуло в сознании четко. У него — точно нет. Но надо дать возможность Гленну и Дениз.       Издав протяжный стон боли и борьбы, он каким-то нечеловеческим усилием сумел встать на ноги и выпрямиться во весь рост. Снова, как и против Нигана, в его руках был верный топор — но сейчас его физические кондиции не шли ни в какое сравнение с неприятелем. — Люблю, когда добыча сопротивляется, — хищно оскалившись, сообщил темнобородый убийца с выжженной на лбу буквой W. — Помогает ощущать себя живым.       Абрахам набычился, стиснув топорище: — Давай! Давай, сукин сын — попробуй взять!       Он знал, что сейчас ему уже не победить — и его противник это прекрасно понимал, начав осторожное движение вбок, чтобы нанести сокрушительный удар. Абрахам собрался, готовый до последнего защищать друзей…       БАМ! БАМ! — коротко прогремели выстрелы из коридора, и удивленный головорез рухнул, содрогнувшись напоследок в краткой агонии. А следом в проеме палаты показался Хит с «глоком» в руке: — Ребята, все живы? — тяжело дыша, выдохнул парень, ища испуганными глазами Дениз.       Абрахам с облегчением выдохнул, чуть усмехнувшись — но потом снова взял себя руки: — Давай сюда пушку, парень — от меня с ней намного больше толку! Хит кивнул, без споров перебросил пистолет более опытному бойцу, а потом кинулся к Дениз, чтобы крепко обнять доктора: — Господи, ты жива… Прости, что задержался… — Всё в порядке, спасибо тебе… — Дениз уткнулась в плечо Хиту, содрогаясь от беззвучных рыданий. — Успеете еще, голубки! — скомандовал им Абрахам, не давая расслабиться. — Дениз — помоги подняться Гленну! Хит — возьми что-нибудь тяжелое в руки и подопри меня, а то опять свалюсь! Они могут вернуться!       Его требования были выполнены почти мгновенно, без споров и уточнений — оттащив Гленна к больничной койке, Дениз закрыла парня своей фигурой, сжимая в руке смертельно опасный скальпель; Хит, подхватив топор Абрахама, послужил солдату надежной точкой опоры. Когда через полминуты в больницу ворвалось еще трое бандитов, к встрече с ними было всё готово. Абрахам точным выстрелом в лоб моментально уложил первую грязную бабу; второй ублюдок, получив пулю под ключицу, с криком повалился на пол — и был тут же добит контрольным выстрелом в голову. Только третьему повезло — успев отшатнуться в последний момент, он бросился наутёк из больницы, чтобы искать добычу попроще. — Откуда пистолет? Слышал, у вас существует дебильное правило — не носить оружие с собой? — переводя дух, обратился Абрахам к Хиту. — В оружейной под запись брал, поди? — Подарок от Кэрол — не стал сдавать после возвращения домой, — усмехнулся парень, перехватив поудобнее лапищу солдата на своем плече. — А насчет оружейной — не знаю. Снаружи ад, сам с трудом сюда добрался! — Хреново! — мигом подытожил боевую обстановку Форд.       Оставалось надеяться, что кому-то из местных придет в голову светлая мысль, и ворвавшиеся в Александрию мародеры не овладеют складом оружия. Тогда — всем смерть, и даже «глок» Хита им не поможет. Сердце кольнуло воспоминание — Розита тоже здесь, как она там? В нём сейчас говорила не угасшая страсть к девушке, а надежда на крепкое плечо боевого товарища, испытанного во многих схватках. — Обороняемся тут! — отдал свой последний приказ Абрахам. — Дениз, наблюдай за окном.       Этот рубеж они удержали. Снаружи выла сирена и гремели с новой силой выстрелы — но здесь, в этой палате смерти, они выстояли. Не боги и не герои — а простые смертные: израненный вояка, задыхающийся от пневмонии кореец, зубной врач и хороший парень с пистолетом.       И этого, как понял сержант Форд, иногда бывает достаточно для общей победы.

***

      В кабинете Дианы Монро, казалось, сохранился последний хрустальный осколок старого мира. Здесь даже пахло иначе — не пыльной стариной, как в Арлингтоне, а стерильным, едва уловимым ароматом мебельного воска и бумаги. Здесь пахло иллюзией контроля: на столе лежали карты, испещрённые цветными маркерами, графики с оборотами припасов, список кандидатов для будущих вылазок. Аарон, сидевший напротив, вёл неторопливый доклад о перспективных районах для рекрутинга новичков после заселения в Александрию группы Арлингтона. Всё шло размеренно и предсказуемо в это осеннее утро, пока вдруг тишина снаружи не была разорвана выстрелами и криками, за которыми последовал страшный удар чего-то тяжелого.       Диана, пытаясь сохранять сдержанность, медленно поднялась из кресла. — Что это — неужели газовый баллон у кого-то взорвался? — как можно спокойнее спросила она у собеседника.       Аарон только покачал головой — на его лице было написано, что он подозревал гораздо худшее. — Значит, это люди Кэрол… — с мрачной решимостью заключила Диана. — Хорошо же вы с Эриком подбираете к нам новых людей! — Диана — я не думаю, что это группа из Арлингтона… — осторожно возразил Аарон, но закончить мысль не успел.       С чуть менее громким грохотом что-то ударилось в дверь ратуши; еще пара мгновений — и в кабинет, едва не вынеся дверь, ворвался задыхавшийся Спенсер. Это был не прежний самоуверенный красавчик, игравший в непринуждённость — а живое воплощение паники. Его лицо, обычно гладко выбритое и надменное, было заляпано чужой кровью, на светлой рубашке тоже цвели тёмно-багровые розы. В глазах Спенсера плавала не мысль, а животный ужас, который только что впитал картинки кошмара снаружи. — Мама… — его голос был не криком, а хриплым шёпотом, сорванным с самых глубин гортани.       Диана метнулась к нему, забыв о важности; её движение было не материнским порывом, а резким, административным жестом. Она не обняла сына — а схватила его за плечи, впиваясь взглядом в кровавые брызги на его щеке. — Ты почему не на колокольне? — её голос был низким, металлическим, лишённым всех интонаций. — Где твоя винтовка? Где Эйден?       Спенсер лишь замотал головой, его взгляд скользил по стенам, по потолку, не находя фокуса. — Они… они везде… — он начал захлёбываться словами, с трудом восстанавливая дыхание. — Ворота снесены… грузовиком… Они выскочили из фуры… Охрана у ворот… они просто… изрублены на куски…       Аарон уже стоял у стены, возле массивного, старомодного рубильника в красном кожухе, который больше походил на артефакт из музея промышленности, чем на часть системы обороны. Его взгляд, полный леденящего понимания, встретился со взглядом Дианы. Он не спрашивал разрешения — он выждал одну секунду. Ровно столько, чтобы её глаза, оторвавшись от лица сына, метнулись к нему и дали молчаливое, отчаянное согласие.       Аарон рванул рубильник вниз. Мир взорвался воющим рёвом сирены: звук вдавливался в стены, пробирал до костей в кости, забивался в мозг. Условный сигнал — «Всем в укрытие, запереть двери. И ждать помощи».       Но помощь не придет. Вторая часть протокола, напечатанная аккуратным шрифтом в папке на столе Дианы, предусматривала мобилизацию строительной бригады под руководством Тобина. Сегодня был их день отдыха. Они были разбросаны по своим домам без оружия, в лучшем случае — с кухонными ножами. — Протокол не сработает, — с горечью напомнил ей Аарон. — Они все здесь, Диана — ты сама предоставила им выходной после ударной недели на стройке!       Диана оттолкнула Спенсера — её лицо было маской, но под ней чувствовалась борьба эмоций, которые она с трудом контролировала. Женщина бросилась к своему столу — к старому, дубовому ящику с потайным замком, вмонтированному в столешницу; её пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, скользя по лакированной поверхности. Раздался щелчок: внутри, на бархатной подкладке, лежал маленький, никелированный револьвер «Смит-Вессон» калибра .38 и коробка с двадцатью патронами. Оружие эпохи, когда главной угрозой были грабители банков, а не безумцы-фанатики с мачете.       Она швырнула револьвер, а потом и коробку Аарону — жест был не наделением полномочиями, а отречением от своей философии. «На, сделай то, что я не могу». Аарон поймал оружие на лету. Его пальцы привычно обхватили рукоять, знакомым движением загнали шесть патронов в барабан, большой палец взвёл курок.       Снаружи, в паре десятков метров от них, раздался еще один душераздирающий вопль; потом послышался чавкающий звук металла по человеческой плоти — и на миг воцарилась натянутая тишина. — Нет! — Диана повелительным жестом остановила Аарона, уже ринувшегося было наружу. — Ты погибнешь там, и уже никому не поможешь! Сначала мы должны защитить себя!       Спенсер, придя в себя от шока, рванулся к входной двери и навалился на неё всем телом; Диана бросилась на помощь сыну, изо всех сил пытаясь подвинуть тяжелый платяной шкаф у входа.       В следующий миг в дверь ударили чем-то тяжелым; одновременно в большое окно за спиной Дианы влетел массивный керамический горшок с умирающей геранью — стекло разлетелось по полу тысячей осколков, грязь с черепками полетела на разложенные по столу бумаги. А потом в силуэте разбитого окна показалась грязная фигура бандита с размазанной по лицу кровью и горящими глазами; он тяжело дышал, раздувая ноздри — как зверь, почуявший запах крови.       Аарон даже не целился: он развернулся на каблуках и, чуть присев, вытянул руку с револьвером для выстрела. Двойной грохот в замкнутом пространстве был оглушительно-глухим, как удар молотком по наковальне — Спенсер в страхе зажмурился и вздрогнул всем телом, еще сильнее прижавшись к двери. Пули попали нападавшему точно посередине груди — тот отлетел назад, как тряпичная кукла, и исчез из проёма.       Диана, с помощью Спенсера наконец забаррикадировав вход шкафом, чуть отступила в глубь своего разрушенного кабинета. Она не смотрела на дверь, не на окно — на свои бумаги. Карты, графики, списки — всё это теперь было покрыто слоем земли, стекла и… чужой крови; одна капля упала с края стола на красивый график прироста населения, расплываясь багровым пятном. Её руки беспомощно замерли над этим хаосом — опустившаяся на колени Диана попыталась собрать их, сложить аккуратно, как будто от этого зависело всё. Это был жест абсолютной, детской беспомощности. Её система рухнула, и она пыталась собрать рассыпавшиеся механизмы тонущего корабля. Похоронным колоколом прогремел еще один выстрел Аарона.       Снаружи творился какой-то кошмар, карнавальная пляска смерти: отовсюду нёсся единый, многоголосый визг её людей — тонкий, пронзительный, полный такого чистого страха, от которого стыла кровь. И к этому визгу, как басовая партия, присоединился новый звук — причмокивание стали, жадно поедавшей новые блюда. И запах — едкий, сладковатый запах горящей древесины и чего-то другого, тошнотворного. Они жгли запертые дома — с жителями Александрии внутри. — Что там происходит, Аарон? — упавшим голосом спросила Диана с закрытыми глазами, и так прекрасно зная ответ.       Револьвер громыхнул еще дважды, а потом раздался крик Аарона: — Да чтоб тебя! Франсин, беги! Эй, козёл — я здесь! — ещё один выстрел. — Готов!       Послышался звон вылетевших на пол гильз: — К черту это всё — я иду на улицу! — похоже, Аарон не мог больше спокойно наблюдать за бойней снаружи.       Диане было уже всё равно — так или иначе, до вечера тут никто не доживёт. — Ты что, головой долбанулся?! А нас с матерью кто защитит? — раздался возмущенный голос Спенсера.       В прихожей послышались звуки борьбы — затрещала ткань курток, запыхтели сцепившиеся друг с другом мужчины. Дожили… её люди сами себя погубят…       И в этот момент, сквозь рёв сирены, сквозь визг и треск начинающегося пожара, сквозь дикий рёв осаждающих ратушу мародеров донеслись новые звуки. Сначала — одиночный пистолетный выстрел со стороны снесенных ворот. Потом — ещё один, из мощной винтовки; потом — короткая, яростная очередь из автомата. И крики — боевые команды, перекрывающие хаос вокруг.       Диана открыла глаза, резко встала и вернулась в прихожую. Спенсер и Аарон уже отпустили друга и в полном замешательстве смотрели на неё. — Это они? — предположила Диана, искренне надеясь на лучшее. — Группа Кэрол?       Аарон прислушался к голосам снаружи — похоже, некоторые из них показались ему знакомыми. — Да, — наконец выдохнул он к облегчению остальных. — Арлингтон прибыл.       В этот миг Диана поняла — её старый мир умер. Не просто подвергся нападению — умер. И теперь на его трупе будут драться два новых хищника: дикари снаружи и те, кого она сама впустила внутрь. И в этот момент она не знала, кого следует бояться больше: бандитов с мачете, что резали её народ — или этих новичков с дороги, чьи выстрелы звучали так, будто они родились в этом хаосе войны и чувствовали себя в нём как дома.