Ты мой наркотик

       — Настасья, может, хватит упрямиться? Я тебе говорю, что эта блуза будет смотреться на тебе превосходно! — утверждала Алена, прикладывая ко мне нежно-розовую объемную блузу без рукавов с мерзкими маленькими белыми сердечками.        — Я не буду это носить!        — А что ты будешь? Ходить как оборванка? Нет, я тебе этого не позволю! Позорить нашу семью? Еще чего! — вот ведь…!        — Я имею право ходить в том, в чем захочу, — упиралась я.        — Сегодня же вышвырну твою одежду, и вообще будешь ходить голая.        — Алена Витальевна, я абсолютно согласна с вами, — поддержала мачеху Вера. А еще подруга называется. — Однако, я тоже против этой блузки.        — Ладно, — сдалась женщина, возвращая плечики обратно на стойку, — Стася, можешь выбрать себе одежду сама, а потом продемонстрируешь все на наш с Верочкой суд, до этого ты из магазина не выйдешь, да и про то, что одежду твою вышвырну — я не шутила.       Я развернулась, раздосадованно фыркнув, и пошла вглубь зала, где пробродила достаточно долго в поисках хоть чего-нибудь интересного. В итоге, взяв примерно с пятнадцать вещей разного типа, я вернулась к примерочным, где мне еще и вручили пару платьев классического стиля.       Первое, что я примерила были голубые джинсы с белой надписью вдоль бедра и темно-серую свободную кофту с рукавами, что доходили до середины ладоней. Одежду не забраковали, но больше меня радовал тот факт, что многоуважаемые дамы не поняли, что джинсы мужские.       Большинство кофт и брюк, выбранных мною, были опротестованы и отложены, а я стала обладательницей двух шифоновых блузок, одного серого платья с рукавом три четверти и квадратным вырезом, одной юбки-карандаш, черных брюк-дудочек, голубых джинсов и пары бесформенных свитеров.       Далее же пошли споры о том, в какой отдел идти за обувью. Мне было абсолютно все равно, я хотела лишь вернуться домой, залезть под одеяло и разрыдаться в подушку.       Странно осознавать, что люди могут вести себя так мерзко! Какая разница, в чем я хожу и как выгляжу? Чем меньше я привлекаю к себе внимания, тем лучше.       Потратив добрую половину часа на доказательство того, что мне не нравится носить сапоги по причине их неустойчивости на льду, я чуть не высказала мачехе все, что я о ней думаю, а после развернулась на сто восемьдесят градусов и отправилась на выход.        — Настасья, куда ты направилась? — раздалось мне вслед. Но было уже все равно, что они мне скажут, я просто шла, не оборачиваясь.       Я понимаю, что мой поступок — ребячество, но неужели у меня нет элементарно права выбора?       Вера на пару с Аленой, что-то кричали мне, а я все дальше уходила от отдела. Новогодние праздники явно не задались с самого первого дня. А что меня тогда ждет завтра? Поешь, деточка, салатик с орешками? И плевать на мою аллергию. Анафилактический шок.       Нет, мало того, что они потащили меня по магазинам не в субботу, как обещали, а сегодня, аргументируя свое решение предновогодними скидками, так еще и лезут.        — Настасья? У тебя что-то случилось? Ты выглядишь еще более озадаченно и грустно, чем обычно.        — Добрый день, Андрей Сергеевич. Все как всегда, не стоит беспокоиться. — Я поспешила к выходу, где столкнулась с девушкой психолога.        — Можно поаккуратнее? — поинтересовалась она, не отрывая взора от мобильного. — Ой, Настасья, прости.        — Ничего, — отмахнулась я, желая таки добраться до двери.        — Может к нам присоединишься, мы в кино собирались, — предложила Баль, к слову, девушка выглядела болезненно.        — Нет, спасибо, — чего это она меня в кино зовет, мы же даже не знакомые.        — Правда, Скворцова, почему бы и нет? — поддержал девушку психолог.        — Нет, правда. Я лучше пойду и подумаю о том, как скоротать завтрашний день.       Я, наконец, вышла на улицу и вдохнула морозный зимний воздух. Я еще не знала, что меня ожидает всего через какой-то час дома, поэтому, впервые за долгое время я с удовольствием направилась домой.

***

      Слезы катились по щекам без остановки. Я давно научилась плакать тихо, чтобы никто не слышал. Все, все, что когда-либо спасало меня от окружающего дерьма, было разрушено до самого основания. Все, чему я могла радоваться, все, чему принадлежала моя душа. Алена выбросила не только мою одежду, она выбросила все, что могло меня связать с прошлым. Она разрушила мой мир окончательно, а я потеряла всякую надежду на возрождение.       Голые стены моей спальни только усиливали эффект безысходности. Даже рисунки и плакаты покинули мою скромную обитель.       Папа уже несколько раз порывался выломать дверь, поскольку я не отвечала ни на один вопрос и вообще не подавала никаких признаков жизни, со вчерашнего дня не выходила из комнаты.       Десять минут назад стучалась Алена и кричала на меня, чтобы я отключила музыку. Но меня не беспокоили ее крики.

Oh, simple thing, where have you gone? (О, простые вещи, куда вы ушли?) Iʼm getting old and I need something to rely on. (Я становлюсь старше и надо на что-то надеяться). So tell me when youʼre gonna let me in, (Поэтому скажи, когда разрешишь мне войти), Iʼm getting tired and I need somewhere to begin. (Я начинаю уставать и надо где-то начинать).*

      Я свесила ноги с кровати, стерла слезы со щек. Взяв со стола карандаш и альбом, я вновь вернулась на кровать и рисовала, рисовала, рисовала. Я рисовала мамин портрет, рисовала как можно точнее, чтобы не забыть ее никогда, ведь с годами образ стирается из памяти, а я даже не знаю, где она похоронена, меня никогда не брали с собой на могилку.       Лишь когда часы в зале пробили полночь, я поняла, что в доме давно пусто, что наступил Новый Год, что я совсем осталась одна.       Вокруг меня лежало множество листов с набросками и портретами, а меня начинало клонить в сон.