Я принесу

POV. Зимина. Не помню, давно ли я здесь и почему именно здесь, а не в тюрьме. Когда-то я могла ходить. Даже на каблуках. Работать, красиво со вкусом есть, одеваться и отдыхать, кокетничать и флиртовать, шутить, притворно или искренне радоваться, напевать что-то под настроение, плести интриги и распутывать преступления. Сейчас у меня одна забота – не уронить миску из слабых рук, дойти до столовой, не упав, не расплескать стакан воды, не облиться баландой, найти силы дойти до умывальника и хотя бы умыться утром…Иногда я честно принимаю лекарства, иногда нет. Хотя не знаю, когда мне хуже – когда я их принимаю, или когда я их не принимаю. Только бы не начать ходить под себя. Грохот, этот постоянный грохот железных дверей, массивных ключей и засовов. Кажется, именно этот грохот я запомню навсегда, даже когда уйду отсюда…если уйду. Когда-то я сказала ему: «Если выйдешь…». Теперь и со мной так. Окрики конвойных и врачей, крики, вой, драки пациентов с персоналом или между собой, грохот тяжелых сапог по коридорам, вой сирен под окном. Одиночество. Молчание снаружи и внутри. Я, правда, разучилась говорить, кивать, жестикулировать, смотреться в зеркало, поднимать упавшие вещи, читать. Наверное, мой взгляд безумен и пуст, как у многих из тех, кого я видела раньше и считала психически неуравновешенными и больными людьми. Такие мысли фрагментами посещали Ирину Сергеевну. Она перескакивала с одной на другую, не могла их додумать. Для ее измученного кошмаром реальности и реальностью прошлой жизни сознания это было уже роскошью – додумать одну мысль, проговорить про себя длинный фрагмент связанного текста. Тем более - произнести вслух. Сейчас она и имя-то свое вряд ли назовет четко. Ирина Сергеевна находилась на принудительном лечении в психиатрической лечебнице. Нет, она не расстреливала людей, как Карпов. Это она помнит точно. Но вот почему она оказалась здесь, она забыла. Не иначе кто-то похлопотал, посчитав, что это лучше тюрьмы. Но кто и почему? И был ли суд? Она не помнит. К ней никто не приходит. Вообще. Коллеги… Возможно, они приходили. Точно, приходили. Или мне хочется, чтобы пришли. А на самом деле это не так. Я уже и не помню. Проблески рваного сознания и памяти не позволяют восстановить хронологию и вспомнить, кто и как давно ее навещал. И мне уже плевать, какой меня увидят, если придут навестить. Раньше бы я волновалась о своей внешности. Одутловатое или осунувшееся лицо, не все ли равно. Без косметики. Без маникюра. Мешковатая казенная одежда, серого цвета, застиранная донельзя. Эти мерзкие запахи немытых сортиров и людей, редко стиранной одежды и пищеблока. Этот полумрак везде. Эти пустые глаза, эти опущенные веки, которым трудно даже прищуриться. Этот слабый, переходящий на шепот, голос. Дрожащие руки, слюни, кашель. Слабость. Человеческая немощь физическая и душевная. Та, моя соседка в столовой. Она так низко наклоняется над столом, что всегда прядь волос в супе. Когда-то мне это видеть было бы омерзительно. Теперь - все равно. Наверное, и у меня также. И еще - крошки в волосах. Она вчера на меня набросилась, щеку исцарапала. За что – не помню. Наверное – было за что. А, может, и нет. Ладно, я не обижаюсь. Она больна. Кажется, она раньше что-то рассказывала о своем нерождённом ребенке, какая-то трагедия у нее, возможно, мы даже раньше с ней дружили. Не помню. - Зимина, на выход, - рявкнула конвойная, предварительно грохнув дверью. Ирина покорно, но тяжело и медленно встает и пошатываясь, бредет в коридор. Конвойная грубо толкает ее к выходу, чтобы поскорее сделать свою работу. Как же ее злит медлительность этих баб, делающих вид, что больные, а на самом деле! Охранница, конечно, не в курсе злодеяний конкретно этой или той, но просто ведь так сюда не упекут. Уж это-то она знает точно. Значит, по заслугам. А, может, честнее было бы на зоне отмотать. Пристроились тут и жируют за казенный счет. Ирина входит в комнату для посещений…Грязная, обшарпанная, с тусклым светом, решетками, никогда не проветривается. Ирина садится за стол и вглядывается сначала в пустоту, потом – в столешницу. Больное и искаженное сознание женщины ищет какой-то смысл в облупленной краске в несколько слоев, в скабрезных надписях, местами затертых следами от локтей. Грохает дверь, пропуская посетителя. Не поднимая головы, Зимина продолжает вглядываться в стол, ей не интересно, кто пришел. Да и трудно поднять голову, разлепить веки. Вошедший тяжело садится за стол напротив и молчит. Наконец, так и не найдя тайного смысла в поверхности стола, Ирина медленно поднимает голову и пытается фокусировать взгляд. Ее слегка шатает. Не сидела б на стуле – упала бы точно. Зрение выхватывает в полумраке знакомое лицо. Память услужливо и правильно подсказывает, кто это. Но кивнуть, поздороваться, улыбнуться – на это сил не хватает. Без единой эмоции на лице пустым взглядом она всматривается в его черты. - Стасик? – произносит, наконец, она сиплым вопросительным шепотом. Наверное, это неправильно, даже обидно, но как сказать по-другому, она не помнит. Ладно, зачем-то ведь он пришел. Пусть спасибо скажет, что имя его помню. Уж он-то знает, каково здесь. - Стасик, - повторяет она, - не по адресу пришел номерок пробить. Карпов по-прежнему молчит, а Ирина смотрит на его щеки, по которым неровными дорожками и с разной скоростью текут молчаливые слезы. Она знает, что он, наверняка, заплатил, чтобы за ними не следила в окно в двери охрана. Или хотя бы не врывалась в комнату. Ирина медленно встает, обходит стол, приближается к Стасу и вытирает грязными пальцами его слезы. - Какая сука…- вскакивая, вскрикивает Стас. Он хотел продолжить, - это сделала с тобой? - но не смог. Непривычные мужские слезы и воспоминания душат его и, вместо того, чтобы договорить, он утыкается ей в плечо, в волосы. - Не жалей меня, Стас, не надо, - шепчет Ирина, гладит его по голове, обнимает. – Я тебя не жалела. Ты смог остаться мужиком. Сам выбрался. А вот я не смогу. Сил нет. Воли. - Ты не мужик, Ир…Ир, я принесу… - Что? - Ну, это…, что там надо, чтобы легче было, косметику? На этой фразе не выдерживает уже Ирина и Карпов слышит ее коронное, - да пошел ты к черту с этой косметикой! - и ее глухие рыдания, впервые за те много месяцев, что она здесь. - Зимина…черт…- немного позже ошалело бормочет Карпов, задыхаясь от нахлынувших эмоций, воспоминаний, ее волос, близости, от таких невообразимых в этой обстановке и первых в их жизни объятий - лучше б ты меня убила… - ? - Нашла б возможность… - Твою ж мать, - смачно матюгнулась охранница за дверью. Она отшатнулась от двери, когда увидела, что та баба, тот овощ, что недавно сюда привели, целуется с посетителем, который больше, правда, похож не на нормального мужика, а на какого-то братка. Охранница сначала хотела вломиться и навести порядок, но потом вспомнила про деньги, что не жгли карман, и, благоразумно успокоившись, стала смотреть в стенку, бормоча, - Вот ведь чертова психушка, чего тут только не увидишь!