Радужные крылья

Пролог.       Жара убивала город. Казалось бы, конец мая, но жарило так, что асфальт буквально плавился под ногами. Воздух маревом дрожал над дорогой, вонь от асфальта обдирала горло и прохладный душ казался несбыточной мечтой. И чёрт её дёрнул попереться на кладбище именно сегодня. Ну и что, что дата? Мёртвым в принципе уже всё равно, память нужна живым. Это они остались одни, им плохо. А мёртвые, что ж… Они мертвы. А теперь вот она сидит на остановке, вся потная и в пыли, поднятой фурами. Ждёт эту, не ясно где, застрявшую маршрутку. И старый мост опять ремонтируют, значит ещё полчаса-час стоять в пробке. Госсподи… Голова у неё уже болела, нога ныла, и даже пижонские брючки из египетского хлопка совсем не радовали. Скорей бы домой.       Безвольно сгорбившись, она сидела на скамье, угрюмо пялясь на свои босоножки. Тьфу, пропасть. Между ремешков набилась пыль, и кожа украсилась грязными разводами. Она поморщилась. Солнце напекло голову, мысли едва шевелились, вялые, как разомлевшие мухи. Навалилась такая сонливость, что хотелось плюнуть на всё и разлечься прямо на лавке. Только угроза пропустить маршрутку ещё помогала держать глаза открытыми.       Сзади послышался шорох, но оборачиваться было лениво. Так что она лишь равнодушно отметила появившиеся в поле зрения ноги. Ну как… сначала и вправду равнодушно. Ноги и ноги. Мужские. В светлых льняных штанах и сандалиях на босу ногу. Кстати да, отсутствие носков в этих самых сандалиях её порадовало. Ну не воспринимала она подобный тандем! Да и сандалии были таковы, что… вот тут её равнодушие окончательно сдохло. Сандалии были шикарны. Сандалии были великолепны. Словно из сказки, тонкие кожаные ремешки, деревянные бусины, что так органично вплетались в эти самые ремешки, и вся эта красота служила лишь обрамлением истинному сокровищу.       Ну да-да, она питала искреннюю и незамутнённую симпатию к красивым мужским ступням. Тем более, таковые попадались ей на глаза до печального редко. Чтоб и красивые, и в стильных сандалиях и без носков! К сожалению, чаще бывало как раз наоборот. А тут… красивой лепки высокий подъём, изящные пальцы, симпатичный размер и даже пятка… мм… И явно тонкая щиколотка! Она мечтательно прижмурилась. Да-а… Бывает же красота! Вдумчиво и со смаком рассматривая безымянные ступни, она намеренно не поднимала взгляд выше. Вот ещё, совершенно незачем портить всё впечатление. Как подсказывала практика, редко весь комплект бывал одного уровня. Ступни же были практически идеальны, и в её личном рейтинге они справедливо заняли первое место.       Она так прикипела взглядом к этим ногам, лаская взглядом каждую косточку, что едва не прозевала маршрутку. И уже потом, после рывка в адскую печь её раскалённого нутра и мучительных попыток хоть как-то устроиться в плотно утрамбованном потном сообществе, она, мимолётно взглянув в окно, поняла: на остановке никого не было. И с ней в маршрутку никто не залезал.       Странно, да. Но чего в жизни не бывает. Она мысленно пожала плечами и, покрепче вцепившись в поручень, прикрыла глаза. Дорога была неблизкой, но ей было чем заняться. В её памяти намертво отпечатались самые восхитительные ступни в мире, и сейчас было достаточно времени, чтобы посмаковать воспоминания. Глава 1. Камушки       Серьёзные перемены часто приходят в нашу жизнь незаметно. Мы же не видим мелких камушков, что сыплются с горы, пока не становится слишком поздно, и вся лавина не накрывает нас с головой. Как оказалось позже, моими мелкими камушками были сны.       Они пришли осенью, когда дым от сгоравшей листвы уже не мог прогнать тяжесть свинцовых туч, а нарядный ковёр ярких листьев сгнил, оставляя на земле лишь грязь. Заспанное солнце практически не появлялось из-за туч. Мне и самой-то было невыносимо трудно расстаться с одеялом, поэтому я с пониманием относилась к его трудностям. Сны же возвращали меня в жаркое лето. Вернее, я так думала. Ну вы знаете, тоска по теплу и всё такое. Абсолютно нормальное явление. И конечно, после этих снов ужасно не хотелось просыпаться, вновь окунаясь в осеннюю хмурь. Хотелось подольше задержаться там, где яркие пейзажи, напоенные солнцем и цветочным ароматом, пышные купы деревьев, далёкие крики чаек и вкус солёного ветра на губах.       Всё вполне естественно и понятно. Это потом уже появились узкие улочки странного города, каменные дома не выше трёх этажей с плоскими крышами, с увитыми виноградной лозой стенами и яркими ставнями. Широкие торговые площади с шумной толпой. Высокие шпили храмов и звонкие голоса певчих на клиросе. Это потом – появились люди.       Знаете, многие странности во сне можно объяснить тортиком на ночь, несвежей колбаской и даже, чем чёрт не шутит, отсутствием личной жизни, но откуда в моих снах взялся целый мир, так непохожий на мой, я не знаю. Я никогда не грешила особой фантазией или мечтательностью. Поэтому рассматривала его с безграничным удивлением, поражаясь извивам своего подсознания.       Люди были почти как люди, те же глаза–руки-ноги-голова, но именно что почти. Была в них некая нотка, что чётко указывала на их чуждость. И вовсе не смуглая кожа и тёмные до синевы волосы были тому виной. Что-то неуловимое сквозило в чертах лица, высоких скулах, крупных тёмных глазах, в пластике движений, в жестах. Даже их причёски были странны на мой неискушённый взгляд. К примеру, коротких волос здесь, кажется, вообще не носили. Причём если дамы, даже совсем юные, забирали их в высокие причёски, оголяя шею, то у мужчин была своя градация: от высокого хвоста до длиннющих кос сложного плетения. Такие встречались нечасто, и хвастались ими, как правило, мужчины постарше, однако изредка встречались и юноши с подобными украшениями. Коротко стриженых не было совсем, как и простоволосых. Даже у самых маленьких в волосёнки были вплетены ленточки-бусинки, создавая пусть видимость, но причёски. Кстати, бороды тоже не встречались, даже у портовых трактирщиков морды лица были гладкие, что попка младенца. А вот обритые под ноль встречались. Правда, таких я видела всего дважды, и сдаётся мне, дела у них были не очень, ибо шли они в оковах и сопровождении воинов.       Да-да, именно воинов. Всё как полагается: кольчуги, латы, мечи, все дела. Не то чтобы я в этом разбиралась, но общая тенденция была вполне узнаваема. Снящийся мне мир оказался по виду средневековым. Ни тебе фабрик с трубами и вонючим дымом, ни тебе машин на улицах, ни тебе проводов ЛЭП. Тихо-мирно, насквозь патриархально. Что выбивалось из моих представлений об указанных веках, так это порядок. Мощёные улицы, никаких нечистот в канавах, мытые тротуары, везде фонари-цветы-кусты-деревья.       Люди же были одеты вполне в духе эпохи, но очень скромно. Не в смысле бедно, а именно скромно. Дамы не вываливали верхние девяносто в глубоких декольте, платья категорично прикрывали щиколотки, господа великодушно не хвалились кривыми ногами в обтягивающих чулках, как на некоторых средневековых гравюрах. Вообще ничего обтягивающего в одежде не было, все линии мягкие, складочки там, драпировочки разные, лёгкие воздушные ткани. Что в принципе по жаре и понятно. В богатых кварталах, где в своём любопытстве я провела немало времени, там, кстати, был ещё шикарный дворцовый комплекс, но, увы и ах, пробраться внутрь за крепостные стены у меня не получилось. Так вот, там костюмы отличались лишь качеством да украшениями, а так те же рубахи,жилеты, свободные штаны, туго стянутые широким поясом в талии и узкие в голени, плащи, обувь из мягчайшей кожи, и узкие приталенные силуэты платьев с накидками и шалями у дам. Именно дам. Я не встретила ни одной женщины, которую можно было бы назвать иначе, даже трактирные служанки были сама респектабельность.       В общем, какая-то идеальная пасторальная картинка получалась. Я с осторожным удивлением бродила по городу, внимательно разглядывая людей, но всё по-прежнему было настолько мило, вежливо и чисто, что было даже странно. Ни тебе драк, ни тебе пьяных на улицах, даже в порту. Ну да, и туда мне случалось забредать. Хотя может быть всё дело в частых патрулях? Не знаю.       Впрочем, странностей хватало. Крестьянские повозки и элегантные экипажи тянули удивительные животные, какие-то коне-ящеры. Породы были различны, от тяжеловозов с массивными лапами и широкой спиной, до изящных тонкокостных зверюг. Милашками и тех, и других назвать было сложно. И дело даже не в чешуйчатой шкуре с острыми наростами на морде, а иногда и вдоль хребта, а в когтистых лапах, полной пасти острых зубов и разнообразном меню. Они спокойно могли объедать цветущий куст у обочины и тут же, неуловимо дёрнув мордой, схарчить какого-нибудь зазевавшегося мелкого зверька. На людей они впрочем, не покушались, однажды я видела как под морду к такому «коню» закатился вслед за игрушкой совсем мелкий пупс. У меня весь ливер упал в пятки с испугу, а животина лишь равнодушно отвернула морду, давая мелкому пространство для манёвра и терпеливо ждала, пока тот уберётся.       Вот так вот я и жила. Днём ходила на учёбу, монотонно решала какие-то дела, изредка встречаясь с друзьями, а ночью наслаждалась своей маленькой тайной. Как однажды сказал мне знакомый мозгоправ, психическая норма у людей – это утопия, каждый тихо сходит с ума по-своему. Шизофрения же в лёгкой форме вообще встречается практически у каждого второго. Дядьке я была склонная верить. Мои сны появились как раз осенью, классическое обострение шизы, прямо по учебнику. Но я была не против, согласитесь, видеть во снах мирный южный город, пусть и такой необычный, не так уж и плохо. Было бы гораздо хуже, если б мне снились кровавые монстры. А так вполне себе мирное сумасшествие. Практически приятное. Да и что греха таить, я даже немного гордилась своим столь увлекательным сдвигом. Ну кто ещё может подобным похвастаться? По крайней мере, я о подобном не слышала. С другой стороны, я тоже сурово молчала о своих ночных прогулках, так что… вопрос был неоднозначным.       Поплёвывая с высоты сначала на унылый дождь, потом на мокрый снег и общую тоскливость окружающего пейзажа, ночами я вырывалась в солнечное лето, каждый раз появляясь на одной и той же лавочке под раскидистой магнолией в сквере. И что с того, что это всего лишь сон? Спокойно разгуливая по улочкам, с интересом наблюдая за размеренной жизнью города, я любопытно заглядывала в окна и открытые двери торговых лавок. Зайти внутрь у меня опять-таки не вышло, хотя и хотелось, столько там виделось всего интересного.       Однажды во время очередной прогулки я наткнулась на Храм. Не знаю, кому было посвящено сие культовое сооружение, кроме как круглого красного щита, разделённого пополам ломаной чёрной линией над здоровенными дверями, никаких отличительных знаков не было. Само же здание выглядело весьма достойно. Высотой этажей в десять, если учитывать шпили башен, сложенный из светлого камня, с узкими высокими окнами и цветными витражами, он был весь так изукрашен изысканной резьбой по этому самому камню, что казался похож на ажурную шкатулку. В общем, красота неописуемая.        А какие голоса слышались изнутри! Пели что-то торжественно-возвышенное и такое трогательное, что я, не шелохнувшись, просидела на ступенях до самого окончания службы. Да и потом ещё долго сидела, будучи не в силах уйти, ловя кожей тёплые лучи солнца и слушая звон цикад. И как меня, бедную, прихожане не затоптали, когда их священник выпроваживал? Кстати, священник был знакомого вида: в черном балахоне с широким белым отложным воротником. На груди у него висела тяжёлая даже на вид цепь с массивной красной бляхой. Работник культа был широкоплеч, могуч и чёрен как ворон. Балахон чёрный, волосы чёрные, глаза чёрные сурово так смотрят. Я бы на месте прихожан тоже поторопилась, такой как засветит в лоб, можно ведь и тапки отбросить. Нос у него тоже такой… основательный. И косища с руку мою толщиной. Короче, монументальный дядька. Я даже после себя ступеньки рукой протёрла. Мало ли, вдруг испачкала?        Хотя вряд ли. В моём собственном сне я была лишь незаметным наблюдателем, беззвучной тенью скользившей по улицам города. Надо признать, и в реальной жизни я придерживалась той же позиции. С некоторых пор так было гораздо лучше. Безопаснее.       Пашка со мной, конечно, не соглашался, говорил, что я не в себе (на что я согласно кивала, кто бы спорил?), говорил, что так вся жизнь мимо меня пройдёт, а я и не замечу, как останусь совсем одна в тишине квартиры. Я и на это кивала, а ночью уходила бродить по южному городу к ставшим совсем уже родными странным человечкам. А ближе к весне я стала лучше понимать, о чём они говорят. Если раньше их речь для меня сливалась в неясный гул, то сейчас я могла уже разобрать некоторые фразы. Так что мои ночные прогулки стали ещё интереснее. А дни короче.       А потом появился он. Олли.       К тому времени я уже знала, что мой южный город назывался Энид, и был он столицей Империи Угдан. Что храм, так поразивший меня, очень значимый по местным меркам, что многие благородные господа приезжали издалека, дабы только послушать знаменитый хор певчих. И что монументальный священник, встреченный мной когда-то на ступенях, был настоятелем этого самого храма по имени Руфус.       Надо признать в моём райском уголке всё оказалось совсем не так хорошо и славно, как виделось на первый взгляд. Чистота и порядок достигались колоссальными штрафами, так же как и скромность одежды, и хорошие манеры горожан. Церковь Отца Вседержителя сурово блюла нравственность населения, а управленцы от короны радостно подсчитывали барыши.       Я же поражалась вывертам своей фантазии. Под пышными цветами пасторальной картинки я умудрилась спрятать острейшие колючки реальности. В моём раю было рабство. Да-да, то самое махровое, с рабским торгом и суровым ошейником. И примерить его мог любой, будь то последний бедняк за долги (не можешь заработать, не умеешь жить по средствам - не достоин звания свободного), или состоятельный благородный ун за преступления против короны. А список последних был достаточно обширным.       Однако колючки прятались хорошо. Рабы не ходили по улицам голодные и в лохмотьях. Считалось, если ты экономишь на рабах, значит, не достоин такой собственности, и она, в смысле собственность, а порой и её бывший хозяин, уходили на торги в пользу, да-да, опять-таки короны. Так что в толпе раба от свободного гражданина порой отличало лишь наличие того самого ошейника. В общем, относились к рабам по-семейному. Но и разбирались так же, по-семейному тихо. Они не сидели на площадях в колодках и у позорного столба никто не стоял. Нет, их пороли в собственных, надёжно укрытых от чужих глаз усадьбах. И вот тут Хозяин был Царь и Бог. А жизнь и смерть раба была исключительно в его руках. Ну а корона всегда с радостью принимала новых рабов. Говорят, где-то на юге были шахты, что потребляли дармовую силу просто в огромных количествах. Так что рабы в городе были тихи и покорны. Всё что угодно, лишь бы не копи Руюна.       И это не голословная информация. Просто однажды я очень удачно посидела в открытом кафе и послушала местных работников Городской Управы.       Так вот, Олли.       К концу весны я, похоже, всерьёз поехала крышей. Реальность, включая универ и лучшего друга Пашку, как-то совсем потускнела, и оживала я лишь, проваливаясь в свои сны. Там по-прежнему было лето, а яркое лазоревое небо купалось в тёплых водах моря. Там по-прежнему одуряюще пахли магнолии, пышная зелень прятала светлый камень стен от жары и тёплый солёный ветер всё так же трепал волосы. И я как-то незаметно для самой себя забыла, что это всего лишь сон. Для меня это был уже самый настоящий самостоятельный мир, с каждой ночью обретавший всё большую реальность.       Олли я увидела во дворе того самого храма, он сидел на бревне, подставив лицо солнечным лучам, жмурясь и смешно морща нос. В кожаных тапочках и грубой, длинной до полу подпоясанной рубахе, в каких здесь ходили работники храма. Совсем юный, не старше пятнадцати-шестнадцати лет, он был лишь чуть светлее местного окраса. Роскошные волосы, сплетённые в обычную косу, без всяких там выкрутасов, стелились вниз по худой спине. В вороте трогательно виднелись хрупкие косточки ключиц. И весь он был такой… руки-веточки, ноги-палочки. Ну просто обнять и плакать. Цыплёнок!       А в тени недалеко от меня замер тот самый Руфус, который настоятель. Я и заметила-то его случайно, так тихо он стоял. И его тяжёлый, жадный взгляд буквально прожигал Олли. Я ещё помнится, сравнила масштаб, бедный цыплёнок матерому настоятелю едва ли до груди доходил. А потом… потом началось такое! Он налетел на Олли как ветер. Надавал ему затрещин и, ухватив за воротник, потащил внутрь. И всё это на глазах местных работников, что занимались во дворе какими-то хозяйственными нуждами. Впрочем, те даже бровью не повели, проводив настоятеля равнодушными взглядами.       А меня как кипятком ошпарило! Цыплёнок был таким хрупким, таким беззащитным, так растеряно хлопал ресницами, явно не ожидая нападения, что у меня всё внутри перевернулось. Не думая ни о чём, я бросилась вслед за ними в тёмный проём двери, даже не вспомнив, что не могу заходить внутрь.       Возможно, это сыграло свою роль, возможно, что-то иное, но в дверь я влетела на всех парах, едва не навернувшись на крутой лестнице, что вела куда-то вниз. Торопливо спускаясь по ступеням, я спешила вслед за настоятелем, чей белый воротник уже едва угадывался в темноте. Стараясь даже не думать, как я буду останавливать грядущий произвол. А то, что он будет, я чуяла нутром. Лестница привела меня в узкий коридор с частыми дверями, и вот за одной из них я и услышала голоса. Вернее голос. Олли как раз молчал, что совсем не мешало настоятелю высказывать своё мнение, подкрепляя его ударами. А моя рука никак не могла ухватить ручку двери. Упёршись лбом в грубые доски, я хрипло дышала, но когда крики сменились свистом плети, я зажмурилась и просто шагнула сквозь дверь. В конце концов это мой сон. Это мой мир! И ничто здесь не будет для меня преградой!       Я была зла. Я была очень зла. А когда я в таком состоянии, меня опасается даже Пашка, хотя он выше меня на голову, да и вообще массивнее. В общем, влетев внутрь кельи, я, не сомневаясь ни минуты, ухватила настоятеля за косу, оттаскивая его от поверженного цыплёнка.       А потом надавала ему по морде с оттяжкой полновесных оплеух. А рука у меня тяжёлая, по словам того же Пашки. Настоятель стоял, тяжело, загнанно дыша, растерянно оглядывая келью. И тут я рявкнула, хотя была уверена, что меня не услышат:       - Пошёл вон, скотина!       Однако настоятель вздрогнул всем телом и, всё так же растерянно озираясь, попятился к двери. И лишь когда замок щёлкнул, закрываясь, я пришла в себя и кинулась к цыплёнку. Его рубаха была порвана, местами в крови, на скуле наливался багрянцем синяк, и сам он был словно в забытьи. Я пыталась его перевернуть, но мои руки раз за разом проходили сквозь его тело. Видимо на сегодня лимит моих геройств закончился. Устало сгорбившись, я так и сидела на коленях рядом с ним, гладя его встрёпанные волосы. Спустя пару минут ресницы его чуть дрогнули, и он прошептал:       - Зак? Это ты? Ты пришёл… Ты знаешь, твой Олли такой глупый…       Он судорожно вздохнул и… заплакал.       А я сидела, смаргивая слёзы, и всё гладила его по волосам. Вот так и познакомились.       С тех пор я больше не гуляла по городу. Всё его очарование померкло для меня в один миг. Меня уже не радовали красоты южной природы, яркие краски и запах моря. У меня была другая, более важная цель. Я проваливалась в сон и, уже не глядя по сторонам, сразу же спешила к Олли. А он каким-то образом чувствовал меня. Он уже понял, что я не Зак, смущённо просил прощения и называл меня Шуи. Что-то вроде духа-хранителя, как я понимаю.       Надо признать, мне пришлось ещё не один раз отгонять настоятеля, прежде чем тот поутих. Поутих, но провожал Олли такими взглядами, что я пугалась до судорог. В них было столько жажды и одновременно чёрной ненависти, что я ходила с Олли как приклеенная, подспудно ожидая чего-то страшного. Умирая от ужаса каждый раз, когда приходилось просыпаться.        В реальности я бродила как тень, не зная, куда себя положить, буквально считая часы, когда можно было бы вновь нырнуть в жаркий южный полдень. Я похудела (даже не помню, что и когда я ела), обзавелась шикарными подглазинами, разругалась в хлам с Пашкой, но мне было всё равно. Там, во сне меня ждал Олли. А для меня он давно стал родным.       Мне иногда кажется, если бы Ванька успел вырасти, он был бы очень похож на Олли, такой же мелкий и большеглазый. Олли так же ярко улыбался мне навстречу, как и братишка когда-то.       Слава их Вседержителю, ночью Руфус не тревожил цыплёнка. Словно с закатом его отпускало сумасшествие или удерживало от срыва что-то другое. В любом случае, я с облегчением выдыхала, видя при встрече спокойный сияющий взгляд маленького певчего. Да-да, как оказалось, именно голос цыплёнка тогда произвёл на меня столь неизгладимое впечатление.       Вот так мы и жили. Олли доверчиво смотрел на мир, растворяясь в храмовой музыке, смиренно снося ругань настоятеля, благо большего тот себе не позволял. А я… Я ждала грандиозной гадости. И дождалась.        Олли продали.       Да, Олли был рабом. Обычное дело для их мира, да и сам он почти не грустил о своей судьбе. Быть может потому, что не знал иного, жил при храме и занимался тем, что действительно любил. Он пел. Как он сам подчёркивал – он пел хвалу Богу. И для него это было очень серьёзно. На его рассуждения о собственной везучести, я помалкивала. С Богом у меня были сложные отношения, и я искренне считала, что среди пары-тройки миллиардов населения моя судьба была не столь уж важна в Его глазах.       Так вот, Олли продали. И продали не куда-нибудь, а в Вольные баронства на границу Империи. По местным меркам, в жуткие ебе... гм, в жуткие дали, практически к дикарям. Я бы не сказала, что настоятель был обрадован, вроде как инициатива была не его. Сам же Руфус брезгливо кривился и злорадно цедил сквозь зубы, что там мерзкому уроду самое место. Не на клиросе в Храме, а на спине средь солдатни.       Олли был ошарашен. Буквально убит, раздавлен. Он был на хорошем счету у начальника хора, а как я поняла, просто так певчих не продавали. Храмы гордились своими хорами, негласно соревнуясь меж собой. И как бы настоятель не относился к Олли, терять его голос… Хотя не знаю. Я так и не могла понять, что же питает ненависть Руфуса.       Подробностей Олли не сообщали. Сказали лишь, заберут ближе к вечеру. Быстро собрав свои нехитрые пожитки, остатки дня он трупом пролежал на своей узкой койке. Ему было страшно, привычный его мир рушился, жизнь летела по узкой горной дороге, грозя сорваться в пропасть, и он ничего не мог сделать.       А я металась по его келье, всё больше психуя. Оставить Олли не могло быть и речи, но где и как его искать, когда я вновь окажусь здесь?       Не буду рассказывать, как прошёл мой следующий день. Не раз и не два я доставала пузырёк со снотворным, и только данная Пашке страшная, из детства, "на слюнях" клятва "не принимать таблетки, торопя ночь", удержала меня от скорейшего возвращения к Олли. Она и страх, что искусственный сон может нарушить тонкую и неясную мне самой возможность бывать в том мире.       Издёргавшись за день, я, как назло, долго не могла уснуть. А когда, наконец, провалилась в сон, поняла, дело дрянь. В городе Олли не было.