Опиум

– Смотри, куда прешь! Отлетевший к стене Мэй поднял взгляд, и серые глаза омежки уставились на недовольное лицо толкнувшего его парня. – Извини, Рик, – тихо прошептал он, невольно пытаясь пригладить растрепанные во все стороны каштановые волосы. Попытка была слишком глупой, юноша поспешил спрятать руки под болтающуюся через плечо черно-серую сумку, но поздно. Жест был замечен. – Да он еще пытается тебе понравиться, вот ведь сучка пассивная. Эта фраза была встречена одобрительным смехом лидера и всей команды. Да, они были настоящей командой, неоднократно выигрывали соревнования по футболу, за что прощалось многое, в том числе и издевательства над некоторыми омегами, к числу которых принадлежал и Мэй. –Я не… да нет… – оправдания были нелепыми, жалкими, как и сам зажатый к стене ученик. Впрочем, его слова уже никого не волновали. Рик двинулся дальше, за ним и остальные, успевшие по пути в зал одарить своим вниманием еще парочку несчастных, попавшихся на дороге. Мэй перевел дух. Он не был изгоем в своем классе, так, всегда серединка на половинку, но Рик за что-то невзлюбил юношу с самого первого дня. За что-то... омега точно знал, за что. Майское солнце настойчиво пробивалось сквозь резные листья деревьев, словно пыталось изгнать из этого места мрак, но даже золото лучей рассеивалось на черных одеждах приглашенных. Подросток тринадцати лет стоял у свежезасыпанной могилы, сжимая в руках цветы, и все никак не мог положить их сверху. Ему казалось, что если он не сделает это, то все окажется лишь дурным сном, кошмаром, так часто навещающим его во время болезни мамы, которая была самым родным человеком. Почти всегда у других были папы, даже двое, а у Мэя была только одна мама, которая теперь умерла. – Тетя Джейн… я не хочу. – Ты должен, Мэйсон Чедвиг. Чувствуя себя ребенком в этом месте, Мэй положил скромный букетик из маков, поспешно отступая назад. Алые лепестки лишь едва заметно шелохнулись и замерли, а юноша поспешил прижаться к тете, вспоминая, какой алой была кровь на платке, когда мама впервые закашляла. Тогда никто не думал о плохом – просто заболела сильнее, чем обычно, спохватились значительно позже. Мама угасала на днях, становясь все стройнее, словно прозрачнее, и она казалась Мэю самой прекрасной, несмотря на появившуюся худобу. Сквозь белую кожу проступали синие вены, которые мальчик называл реками, и на каждую реку бывала своя волшебная история. Когда маме становилось лучше, и она могла говорить без этого отвратительного резкого кашля, каждый раз начинающегося глубоко внутри и обрывающегося в груди у Мэя, их маленькая семья сидела на корабле из подушек, и омежка внимательно слушал короткие сказки. Он тогда еще не знал, что мама отказалась от лечения в больнице, проводя оставшееся время с любимым сыном, и счет шел уже не на месяцы, на недели. Мэй вообще многого не знал. Так никто и не рассказал ему, что мама не была ему родной, ее лишь наняли в качестве кормилицы в одну из богатых семей, это не было редкостью. Часто омеги не хотели портить фигуру женскими формами, и те, что победнее, покупали смеси, а побогаче нанимали женщин, которые хоть и могли создавать семью, но происходило это редко (в основном среди женщин встречались беты). Благо, у этой семьи деньги были; деньги, как оказалось потом, бандитские, за что пара и словила пули в лоб, а ребенок чудом оказался на руках у женщины, и та уже не смогла отказаться от тихого омежки со слабым здоровьем. Она надеялась, что выходит его, но не удалось, и теперь приходилось бороться за каждую минуту, чтобы просто рассказать сыну сказку. В один из семейных вечеров мама заговорила о его будущем, и Мэй, расплакавшись, попытался убежать, но хрупкая женщина удержала его на месте, продолжая говорить тихо, но уверенно. О многом надо было сказать - и о том, как быть омегой, и о переезде в другой город, да и просто о жизни, ведь мальчику теперь предстояло справляться самому. Такие посиделки становились все реже. Вечера проходили за уроками, а каждую ночь Мэй без сна лежал в своей постели, прислушиваясь к хриплому дыханию за стеной и уже заранее чувствуя, когда болезнь навалится с новой силой. Иногда мальчик падал в тяжелый дремотный сон, забывался, но стоило маме закашляться или подозрительно стихнуть, как Мэй тут же бесшумно спешил к ней в спальню, чтобы, стоя на пороге, долго смотреть в темноту. Мэй не проспал смерть. Смерть подкрадывалась уже несколько ночей, и даже весной мальчик слышал ее шуршание в стенах старого дома, словно везде были крысы, точащие последние деньки. Несмотря на солнце, на зелень повсюду, Мэй мерз и жался к маме, а та лишь улыбалась и гладила растрепанные лохмы мышонка, повторяя, что все будет хорошо. Улыбалась она и ночью, держа Мэя за руку, и тот никак не мог разжать потом свои пальцы, держа холодное запястье теплой хваткой, а второй рукой все обводя уже не бьющиеся венки, словно мог услышать еще одну сказку, напоследок. Сказки так и не было, мальчика забрали соседи, заглянувшие утром - мама позаботилась обо всех, кроме себя. Она оставила завещание и немного денег, которых хватило на все хлопоты, еще и осталось, чтобы тетя купила Мэю пиджак – потом для школы пригодится, да и на похоронах надо было выглядеть прилично. Мэй не любил тетю Джейн, почти не знал ее толком. От нее пахло мылом, дешевым сливочным маслом и воском свечей, с которыми женщина возилась в церкви, но сейчас она была единственным знакомым человеком, среди этой небольшой кучки скорбящих, и мальчик отчаянно уткнулся носом в застиранную ткань тяжелого черного платья с серебряными литыми пуговицами. Он хотел, чтобы все быстрее закончилось, оставить в прошлом солнечный день, который видели все, кроме его мамы, никогда не видеть распахнутые лепестки уже начинающих увядать маков… но Мэй не мог. Тетя Джейн забрала его к себе, тот дом сдавали, и ребенок вряд ли бы вернулся туда, но просыпаясь среди ночи, мальчик видел все те же обои в мелкий цветочек, а за стеной почти слышал хриплое дыхание мамы. Почти. Стоило неверной пленке сна лопнуть, как Мэя придавливало воспоминаниями, и всю оставшуюся ночь он сидел, обнимая подушку, а потом клевал носом. Вот и в первый день в новой школе Мэй был похож на потравленную дихлофосом моль – тыкался в сумятице во все кабинеты, хлопая полурасстегнутой сумкой, пока наконец не налетел на нужную комнату. Сумбурно, но внятно представившись классу, мальчик сел поближе к окну (к его удивлению, место там было не занято), и уже освоился с мыслью, что учеба началась нормально. Судьба, в лице альфы из параллельного класса, решила иначе. Когда Мэй бежал на физкультуру, он думать не мог, что поскользнется на разлитой лужице воды. И уж тем более омега не мог подумать, что взлетевшие в воздух кроссовки приземлятся едва ли не в лицо приглаженного брюнета, с умным видом рассуждавшего о времени в летнем лагере. С тех пор житья Мэю не было, хотя в классе особо не забивали, изредка могли украсть пенал или ударить исподтишка, но мальчик привык лишь тихо отмалчиваться, и чаще всего дети оставляли его. Худшим разом омега по праву мог считать апрельскую пятницу, когда его пытались засунуть головой в унитаз и помыть там голову, и спасли Мэя лишь быстрые ноги – он все же вырвался, а потом несколько дней болел, предпочитая отсиживаться дома. Со своим классом отношения все же наладились. С историей дружил только Мэй, и он с удовольствием тянул на себе все проекты и неизменно делал домашние задания, а остальные списывали и привыкали к обществу тихого, но, в общем-то, неплохого омежки. В гости его никто не звал, самому же Мэю стыдно было приводить гостей в обветшалый домик, где он жил со своей тетей, так что все общение ограничивалось красно-кирпичной кладкой стен, и мальчик не был так уж против. У него была библиотека, а в ней… сколько же книг там было собрано! Омега мог засиживаться там до темноты, а потом за две минуты добегать до дома и с горящими глазами пересказывать все тете Джейн. Глядя в спину уходящему альфе, Мэй никак не мог понять, когда он влюбился в этого наглого самовлюбленного типа. У них не было абсолютно ничего общего! Вряд ли любовь к тому, кто издевался в течении стольких лет, можно было назвать нормальной… Нет, не любовь. Влюбленность. Мэй четко отдавал себе в этом отчет, и дело было не только в том, что физически тянуло к Рику не так уж сильно. Он просто знал, что любовь – это другое. Неизвестно, какое именно, но уж точно не увлечение туповатым футболистом из параллельного класса, который так сексуально ерошил себе волосы, кадря омежек направо и налево. Слава богу, следующий год был выпускным, так что осталось потерпеть совсем немного. Поправив потертую ручку сумки, которую давно пора было поменять, Мэй уже собирался было отправиться домой, как его хлопнули по плечу, заставляя быстро и испуганно обернуться, но за спиной стоял всего лишь одноклассник. – Слушай, все наши собираются у меня в эту субботу, устраиваем неофициальный выпуск для старших, они передают нам эстафету – традиция. Приходи, что ли. – А… Пока Мэй осмысливал полученную информацию, Тим уже ушел по коридору, и омеге пришлось догонять его. – А в чем приходить? И что с собой надо? Только благодаря прозрачно-серым глазам и невинному взгляду омега спасся от насмешек. Тим долго еще не мог поверить, что парень никуда не выбирался, но потом все же принял правду об однокласснике и все фыркал, пока объяснял Мэю про вечеринку. – Проще было не звать его, – задумчиво сказал Тиму брат, но парень только отмахнулся. – Брось, он и так вечно в стороне, пусть хоть раз отдохнет нормально. С этим они и разошлись; один направился на тренировку, а другой – составлять список продуктов (читай – выпивки) для предстоящего мероприятия.