Дары Минервы

Она встретила Петира у двери; не то, чтобы ждала его, но давняя привычка — эхо счастливых дней, еще не выскобленных однообразием быта, гнала ее в прихожую к десяти. Он потянулся к Сансе; не то, чтобы хотел поцеловать, но нежность у порога давно вошла в обычай, и Бейлиш обнял супругу и прижал к себе. Сомкнутые губы коснулись сомкнутых губ. Он замер у двери детской, и, прикоснувшись к ручке, стал похож на опоздавшего к занятию студента. Дверь отворилась чуть слышно, впустив полоску света, пробившуюся из прихожей, протянувшуюся от порожка через уголок кроватки по стене, блеснувшую в стекле фоторамок. -Не дождались? — спросил он шепотом. Два холмика под одеяльцами остались неподвижными, и только из-под того, что поменьше, выглянула розовая пяточка. -Они старались тебя дождаться. Совсем недавно уснули… Спокойный устоявшийся уют Петир Бейлиш принял с обыкновением, которое давно окрестил молчаливой благодарностью, и которое Санса привыкла считать равнодушием. Повернувшись к супруге спиной — лицом к платяному шкафу, и стягивал рубашку, ведя плечами, словно желая стряхнуть вместе с ней усталость и груз неотступного волнения, предшествующего дальним перелетам. Рубашка впитала пот и промокла насквозь; клин потемневшей материи спускался, истончаясь, от воротника до середины спины. - Как день? - Как ты? Синхронность вопросов, всегда одинаковых, но почти никогда безответных, невольно вызвала усталый вздох. Санса смотрела на его спину, припоминая события минувшего дня, словно перебирая в пальцах бусины четок, похожие одна на другую. Она поражалась тому жадному вниманию, с которым взгляд ее ловил движения неуверенно проступающих мышц, перекатывающихся под бледной кожей, ровной и гладкой, какой она порой бывает у подростков, и редко — у взрослых мужчин. - Без эксцессов, — отвечал Бейлиш, выпутывая кисть из узкого манжета, и решив, что пристрелил двух зайцев, умолчав о Варисе — избавил себя от длинного рассказа, а Сансу — от лишних тревог. Он обернулся; голубые стены спальни обступали супругу, не угасив пламени прядей ее, не сделав кожу бледнее, лишь подчеркнув синеву ее глаз. Когда за окнами лежали сугробы, их спальня казалась холодной, и эта иллюзия заставляла Петира и Сансу искать заветной близости друг друга, прижимала алкающие единения тела, сплетала теплые руки, соединяла дыхание… Три полотенца на вешалке в ванной напомнили ему своей расцветкой флаг какой-то восточной страны, но он не смог сообразить, какой. Из кухни тянуло жаренной бараниной и травами Прованса, шелест крон за окном ворошил предзакатную духоту. - Год очень быстро пройдет, — подбодрил он ее за столом. Санса ответила улыбкой, печальной, едва приметной, как первые звезды на блеклом вечернем небе: - Это год без тебя. Он не может пройти быстро. Она неотрывно смотрела в кружку, придавливая чайный пакетик мельхиоровой ложечкой; рядом с ней бестолково металась чаинка, не желая не всплывать, не идти ко дну. Петир Бейлиш добросовестно расправлялся с ужином, задуманным, как прощальный. Нож погружался в жаркое, отделял мясо от кости, и на месте разреза проступал ароматный янтарный сок и растекался по фаянсу. Отрываясь от трапезы, Петир находил, что все вокруг него — и эта кухня, ее уют, хранимый и преумножаемый, пропитанный густыми запахами мяса и южных трав, и улица за окном, и Санса, отодвинувшая от себя кружку с остывающим чаем — все будто увязло в студенистом коллоиде мыслей, запутанном и мутном. - О чем молчишь? - Пытаюсь придумать какой-нибудь вопрос, чтобы он не прозвучал ни серьезно, ни глупо. Если бы Санса произнесла эти слова с улыбкой, Петир улыбнулся бы в ответ, и они забылись бы, растворились в беседе, но Санса не улыбнулась, и Бейлиш принял их как упрек. - Зачем, моя хорошая? - Я что-нибудь спрошу, ты что-нибудь ответишь. Мне не хватает тебя. Захныкал ребенок, и Санса, поднявшись, отмахнулась безвольным жестом: - Не слушай меня, я несу ерунду… Пустота в голове и боязнь, физически ощутимая, пульсирующая у основания шеи, удивляли. Санса брела по коридору, нервно пощипывая кожу у ключиц, там, где они, сходясь, образуют яремную ямку. За окнами сновали ласточки, так низко, что было видно поджатые лапки, взъерошенные перышки брюшках. Тужился ветер, толкая облака в горн солнечной кузни; они еще хранили невинную полупрозрачную белизну, но рваные краешки их уже занимались алым. Санса укладывала детей, напевая старинную шотландскую песенку, чей приставучий лад грозил остаться в мыслях, и, вытеснив все прочие слова, повторяться снова и снова: — У Пегги жил веселый гусь, он знал все песни наизусть! Ах, до чего ж веселый гусь, спляшем, Пегги, спляшем. — Потише, будь добра! — оборвал он Сансу, не желая признаться самому себе, что нежные переливы ее голоса успокаивают его. — Я очень устал! — У Пегги жил смешной щенок, он танцевать под дудку мог! Ах, до чего ж смешной щенок, спляшем, Пегги, спляшем. — Санса! - У Пегги жил тупой козел, он бородой дорожки мел! Ах, до чего ж шкодлив козел, спляшем, Пегги, спляшем! Бейлиш невольно погладил бородку, и захотел было воздать должное ответной колкостью, но вдруг решил, что лучше промолчать и сделать вид, что ничего не заметил. Он отодвинул посуду, и, шаркнув ножкой табурета, встал из-за стола. Санса качала колыбель, и сама мерно раскачивалась в такт ее длинной сонной амплитуде. Он подошел и опустился рядом, детские ручки потянулись к нему сквозь сон и сквозь прутья кроватки. - Давай я? — спросил он на пороге детской, интуитивно позаботившись о том, чтобы слова его не прозвучали, как извинение. - Уже засыпает… Не буди ее, Петир. Пойдем? Золотистая в приглушенном свете ламп, она вела его за собой, в голубую спальню, и он то тянулся за ней, то силился удержать, привлекая к себе. Её губы показались незнакомыми ему, и незнакомым казалось льнущее к нему гибкое тело, и Бейлиш с удивлением чувствовал, как эта неизведанная новизна подстегивает его. Невыносимой стала теснота белья, льняное полотно — преградой, что тут же рухнула, как только пальцы Сансы — пальцы незнакомки — очертили дугу по бедру и коснулись яичек. - Не мучай меня… — прошептал Бейлиш сипло, и они взбежали по шелковистой коже; он почувствовал, как большой палец ее обводит головку, ставшую упругой и твердой. Его ладони блуждали по хрупкому телу, словно желая за одно прикосновение объять ее всю целиком. - Петир… милый Петир… Сорочка сокрыла на миг ее взгляд, зрачки, обычно прямые и ясные, сейчас размытые ожиданием наслаждения: – Хороший мой… Бейлиш склонился над ней, ощутив, как скользит его член меж ее разведенных бедер, как они сжимают тело его, уверенно и крепко, словно в надежде удержать его этим отчаянным трепетным жестом. Влажная мякоть ее тугого горячего лона приняла его, он склонился над Сансой, ловя губами ее губы и тут же теряя их, и зная, что эти едва различимые стоны, этот нежный румянец, эта влага на бархатистых лепестках ее складок и судорожная дрожь охваченного негою тела — все это настоящее, и все — для него… Сансу накрыло утро, и подменило дремой сон. Она потянулась, не размыкая век, стараясь ухватить еще кусочек сладкого покоя: ей снились бережные руки, и поцелуй, и теплый шепот у мочки уха… Рука упала на пустую простыню, луч солнца пощекотал ее, осыпал золотом дорожку выгоревших волосков, и Санса открыла глаза. Между слоями тюля копошилась мошка, пел соловей, звенели провода, Санса лежала одна в опустевшей кровати. Она повернулась на бок, почувствовав, как прохладные слезки, срываясь с уголка глаза, бегут по виску, еще горячему со сна.