Сносит крышу

За окном снова дождь. Большие тяжёлые капли нагло барабанят по школьному пластиковому окну, оставляя за собой мокрые обрывистые дорожки. Все это навевает на не самые приятные мысли о том, что дома меня ждёт очередной скандал родителей и что я вот так опять буду сидеть на полу, наблюдая за дорожками дождя и слушая крики матери и маты отца. Как же хочется, однако, чтобы уроки длились как можно дольше… Думаете, я невменяем? Какой нормальный ученик хочет, чтобы уроки были длинней? Пожалуй, оно так и есть. Просто не хочется идти домой... Последний урок – гребанная биология, вместо любимой литературы. Забив на биологичку и её лекции о бесполом размножении, одеваю наушники и погружаюсь в мир музыки, такой любимый и родной, который принимает тебя таким, какой ты есть, ничего взамен не требуя. Из наушников доносится негромкий, но твердый и уверенный голос Тиля из Rammstein. Погружаясь в мрачную атмосферу очередной песни из их репертуара, не замечаю как заканчивается последний урок. Но домой так не хочется, поэтому, сплавив лучшего друга идти домой одного, тихонько проскальзываю в спортзал, который обычно не закрывают, ибо школа и без того отлично охраняется, да и школьники инвентарь незамеченными вынести не смогут. Обычно тренировки здесь начинаются с трех часов, поэтому до этого времени можно вполне спокойно наслаждаться одиночеством и перебирать пальцами по струнам гитары, на которую я работал полтора года. На этот раз я разучил новые аккорды песни, которую давно хотел отработать. Получалось у меня на удивление неплохо. И наконец, я негромко запел такие знакомы и любимые слова песни: - I don’t know where I’m at I’m standing at the back. And I’m tired of waiting. Голос лился ровно, без ненужных взвизгиваний и высоких нот, точь-в-точь как в оригинале, удивляя и меня этим самым. Столько тяжёлой работы, и неужели я так просто достиг совершенства!? Ну что ж, радует! Даже на припеве я не запнулся, как обычно, взяв не ту ноту. Закончив, я начал играть снова, проверяя, изменится ли что-нибудь. Но голос меня не подвел. Настолько увлекшись, я даже забыл о ходе времени и не заметил вошедшего в спортзал сероглазого шатена. Однако, хоть времеми и было много, но ещё и не три часа, да и сам парень был одет просто, не в спортивный костюм. - Что за песня? – причудливо улыбнулся он, когда я закончил. - Jason Walker – Down, - ответил я, бережно убирая гитару в чехол. - Ясно, - кивнул он и, достав баскетбольный мяч, принялся упорно отбивать его от пола вновь и вновь, напевая припев. Я заметил, что он с удивительной точностью запомнил слова и спел их, будто был прирожденным певцом, и голос у него был изумительно красивый. Это я заметил, как только он заговорил, по чуть грубоватому бархатному баритону. Но не подал и виду, что удивлен. - Неплохо, - специально сухо ответил я и встал со скамьи. - Я знаю,- самодовольно кивнул он, с точностью забрасывая мяч в корзину. Так ещё и баскетболист? Я перевел взгляд на его крепкие руки, и едва заметно ухмыльнувшись, покинул спортзал, надевая ремень гитары на ходу. На улице было душно, а мне вдвойне жарко от только мешающего рюкзака, напичканного глупыми неинтересными учебниками, которые так и тянули меня к земле, вместе с гитарой. Но гитаре я мог это простить, а вот учебникам – нет, поэтому скинув рюкзак на землю, я сел прямо на него, осматриваясь. Место, на котором я приземлился, было милой полянкой, прогретой солнцем после небольшого, но обильного дождя. Вокруг то и дело шнырял кто-нибудь, мешая сосредоточиться на прочтении «Преступления и наказания». Литература была одним-единственным уроком, который я любил по-настоящему, даже если порой и задавали читать что-нибудь скучное и непонятное. Понял это я только в шестом классе. Из-за этих различий в интересах у меня даже друзей не было, пока в восьмом классе к нам не перевёлся Макс Дроздов, став моим лучшим другом. Не сказать, чтобы у нас было прям уйма чего общего. Гораздо больше было различий. Я любил петь, он же ненавидел, я увлекался чтением книг, он – рисованием, я не имел никакого представления о гаджетах и техноголических штучках, он же разбирался в этом чуть ли не лучше всех, успев даже стать лучшим геймером в нашем классе. Но было и кое-что общее, что и заставило нас начать общаться – любовь к музыке, в основном к электронной и тяжёлой с его стороны и лирической и мелодичной - с моей. Однако очень скоро под гнётом Максима я и сам погрузился в мир рока и металла, как наркоман ловя каждое гитарное соло, каждый умопомрачительный скрим солиста. Я будто сходил с ума, слетал с катушек и хотелось рушить все на свете, пинать и кричать. Я даже сам иногда тренировался так же виртуозно играть на гитаре, всё ещё лелея в сердце мечту стать музыкантом. Наконец дочитав произведение со странным концом, я все же встал с рюкзака и засунул туда книгу. Я почему-то не мог понять, почему Раскольников сдался в конце, оставив свои убеждения из-за непонятно чего. Из-за какой-то набожной Сонечки. Тьфу ты, тоже мне мужик! Или это я опять не до конца понял произведение?... Впрочем, какое теперь это имеет значение? Если только сочинение писать придется. Вот это делать я не то что не люблю, не умею даже! Не в силах написать даже песню! - Вот ты где, человек искусства? – усмехнувшись, поприветствовал меня друг, неожиданно толкнув сзади. - Охренел совсем? – взвился я и в ответ толкнул его в плечо, но тот даже не шелохнулся. - Да ладно тебе! Опять домой идти не хочешь? - Именно! Если бы ночью не было холодно, так и уснул бы на мягкой травке, - съязвил немного я. - Чувак, у тебя наклонности бомжа! - Как остроумно! – фыркнул я. – Что ты-то тут забыл? - Гуляю с маленькой сестричкой, - указал он на прячущуюся за его спиной маленькую девочку лет шести, с забавными белёсыми кудряшками и небесно-голубыми глазами. - Она похожа на ангела… - выдал я случайно, и девочка улыбнулась. - Знаю. Только на очень вредного ангела, - улыбнулся друг и принялся щекотать девчушку. Та, смеясь, бросилась убегать от него, и Максим, на последок махнув рукой, убежал за ней. Я любил детей до коликов в животе, постоянно няньчась с ними, выдумывая для них разнообразные игры и другие развлечения, не жалея порой денег им на мороженое, ведь только для них было открыто моё сердце, и никого другого я старался близко к себе не подпускать, зная на горьком опыте, какого это - терять друзей, которые, проходя мимо, уже даже и не здороваются с тобой. Наверное, сказались и скандалы родителей. Я бы мог ещё долго шататься по улицам города, лишь бы не идти домой, если бы голод не взял верх, а желудок не завывал бы оды еде. К сожалению, денег купить чего-нибудь у меня не было, и я с неохотой поплелся домой. Слава Богу, отца не было дома, а мать тихо плакала на кухне. Я бы мог подойти и попробовать утешить её, но у неё была дурная привычка кричать и гнать прочь, поэтому я никогда к ней не подходил. Этот страх остался с детства.