Рассказы

Дождь упруго барабанит по крыше отцовской машины. Вожу я неплохо, хотя на права пока ещё не сдавал. Тимми водить совсем не умел, как-то его к этому не тянуло, хотя, по большей части, увлечения у нас были если не одинаковые, то хотя бы похожие. Вода заливает окно, видно сквозь него плохо — только размытые очертания столбов и яркие пятна фонарей, но я упрямо веду машину сквозь эту стальную дождевую пелену. Меня немного знобит. Что скажет отец, когда узнает, что я взял его машину? Наверное, ничего. Сейчас он не способен сердиться. А вообще — станет ли он ругать меня когда-нибудь, если знает, что теперь некому за меня заступиться? Дождь усиливается. Мокрым становится даже моё лицо, хотя окно закрыто и вода никак не могла попасть в салон. Поднимаю руку, чтобы вытереть слёзы — и так из-за дождя плохо видно. Чуть не пропускаю поворот: съезд с основной дороги неприметный, в такой темноте и при такой погоде не заметить его легко. Гравий шуршит под колёсами, местами попадающийся песок влажно хлюпает — не завязнуть бы где-нибудь. Кладбище выглядит точно так же, как и вчера, только сейчас темно. Сначала идут старинные надгробия, покосившиеся и изъеденные временем, обросшие мхом. Многие из них заброшены — умерли все, кто мог за ними ухаживать. Некоторые, наоборот, приведены в порядок. Дальше — могилы двадцатого века, тоже в разном состоянии. Здесь я останавливаюсь: дальше хочется пойти пешком. Я выхожу под проливной дождь и тут же промокаю до нитки. Плохо помню, куда идти. Наверное, через пару недель буду безошибочно находить направление и нужные тропинки между могилами, а с годами этот путь врежется мне в память раскалённым клеймом. Мне бы надо включить фонарик на телефоне, чтобы лучше видеть, куда я иду, но телефон, наверное, сразу сдохнет от воды, так что бреду между могилами наугад. Вот, кажется, свежая. Наклоняюсь и читаю: «Здесь покоится Сэнди Браун, любимая дочь, жена и мать». И годы жизни: 1978-2019. Не Тимми. Следующая могила — правильная. На плите наша фамилия и имя моего брата. Я сажусь прямо на свежую землю, пачкая ею джинсы, а потом и вовсе ложусь, прижимаясь лицом к надгробию. Земля вся влажная и холодная, а я и так уже замёрз, но физические ощущения отходят на второй план. Этой землёй хочется измазаться с ног до головы, изваляться в ней, а лучше — провалиться туда, вниз, к нему. Я никогда не задумывался о том, что могу потерять брата, а потому и подумать не мог, что это так больно. Я просто не мог себе вообразить, что он может вдруг исчезнуть. Вот так, случайно. Он не болел, не сидел на наркоте, у него не было никаких проблем. Мы должны были поступить в колледж в этом году, после школы. Он просто пошёл в супермаркет за продуктами, а я не смог составить ему компанию. У меня в гостях была Бетти, и мы с ней сидели в моей комнате, так что Тимми, немножко подразнив нас женихом и невестой, пошёл один. По пути домой его сбила машина с пьяным водителем за рулём. Не знаю, как всё произошло, но вчера он выглядел совершенно… как это сказать, целым. Наверное, его хорошо загримировали. Кажется, вчера я вёл себя излишне эмоционально по меркам собравшейся на похороны родни. Мать с отцом тоже плакали, но не так как я: они не знают, что это такое — потерять близнеца. Вчерашний день вспоминается урывками, похоже, моё сознание в какие-то моменты отключалось, как перегревшийся компьютер. Я помню службу в церкви и гроб, весь окружённый белыми цветами. Я помню, как меня пустили вперёд попрощаться с Тимми, но я так и стоял рядом, пока не прошли они все. Потом ещё долго родители не могли уговорить меня уйти. Он не был похож на мертвеца, и только когда я прикасался к его руке, всё становилось очевидным: она была холодная, как кусок мяса, вытащенный из холодильника. Наверное, пока я стоял у гроба, меня колотило в ознобе, потому что кто-то — не помню, кто — накинул мне на плечи плед. Тогда я стоял и думал, что было бы, если бы я пошёл с ним. Я бы успел отдёрнуть его с проезжей части? Машина сбила бы нас обоих? Хочется думать о первом варианте. Я всегда был внимательнее и собраннее, чем он, да и наверняка он шёл в наушниках. Если бы мы шли вместе, мы бы болтали, и услышали бы приближающуюся машину. Почему, почему я с ним не пошёл… Бетти деликатно на похороны не явилась. Как-то, наверное, угадала, что я не хочу её видеть. Не то чтобы я виню её, нет, конечно. Она не виновата, что Тимми попросили сходить в магазин именно тогда, когда она была у меня в гостях. Она не виновата, что тот водитель напился. Она не виновата, что Тимми опять шёл по улице в наушниках, хотя я всегда просил его этого не делать. Но всё-таки факт остаётся фактом: если бы её не было у меня в тот день, я пошёл бы с братом и, возможно, сейчас не валялся бы, зарёванный, на его могиле. Меня трясёт крупная дрожь, я комкаю в руках влажную землю, она забивается мне под ногти и в поры. Хочу забрать как можно больше с собой. Хочу раствориться в этой земле. Мне всегда казалось преувеличением понятие смерти от горя, но сейчас, кажется, я как никогда к ней близок. И мне даже жаль, что я не могу умереть по собственному хотению. Просто взять и умереть, остаться так. Утром меня найдут работники кладбища, а через пару дней в этой могиле станет одним гробом больше. Не знаю, сколько я так пролежал, задыхаясь от боли и ужаса. Судя по тому, как окоченели мои ноги, довольно долго. Пора возвращаться, но я не хочу отсюда уходить. Я не хочу домой, не хочу возвращаться к нормальной жизни. Для меня больше не будет никакой нормальной жизни. Говорят, душевная боль проходит и затирается временем, но эта боль — не пройдёт никогда, я уверен. Я не умею жить без Тимми. Поднимаюсь с могилы, отряхиваюсь, как могу. Небо всё поливает и поливает меня — может, хоть немного отмоюсь, пока дойду до машины. Впрочем, это не важно. Путь до машины преодолеваю с трудом, меня как магнитом тянет обратно. — Пусти, братишка, — шепчу. — Я вернусь завтра. И послезавтра. Моя бы воля, я бы вообще от тебя не уходил. Сажусь в машину и склоняюсь к рулю, прижимаюсь к нему лбом. Я весь грязный, мокрый, меня трясёт, и я снова плачу. Неужели так будет всегда? Немного успокоившись, я разворачиваю машину и еду обратно к асфальтированной дороге, гравий снова шуршит под колёсами, а надгробные плиты становятся всё более ветхими и старинными. Трасса пуста, дождь слабеет, остаётся только унылая морось, как будто гигантский шутник опрыскивает землю из пульверизатора. За окном мелькают всё ещё размытые огни фонарей. Пара машин обгоняет меня, потому что я еле ползу — мне физически больно удаляться от места, где теперь навсегда остался брат. Я просто не знаю, как буду жить дальше. Когда вдалеке проступают фары едущей навстречу машины, у меня рождается идея, на обдумывание которой есть всего несколько секунд, может — минута. Но мне не надо долго думать, прежде чем решиться. В голове успевает мелькнуть мысль, что это неоправданно жестоко по отношению к родителям. Но, всё-таки, у них ещё есть двое детей помимо меня, и они утешатся ими. А я никого никогда не любил так сильно, как брата, и вряд ли в ком-то найду утешение. Отбросив все сомнения, я выкручиваю руль, чтобы выехать на встречную полосу.