Рассказы

— Приём, приём, Терра, как слышите? — в десятый раз повторил Андерсон. — Терра, как слышите? — Да не слышат они тебя, — махнул рукой Коллинз. — Брось ты это, попозже ещё попробуем. Связи не было уже три дня. Как и топлива. Как и света — временами. Находиться на заглохшем космическом корабле без света и особой надежды на спасение — это было то ещё чёртово приключение, но Андерсон и Коллинз пока держались. Сил особенно придавало то, что они не очень-то друг друга любили, и до этого совместного полёта обычно мало контактировали, так что теперь особенно не хотелось показывать слабину и падать лицом в грязь друг перед другом. Коллинз не исключал, что будь с ним сейчас другой пилот, кто-то из его друзей, он бы уже расклеился. Андерсон послушно оставил попытки связаться с Террой. — Пойду в пищевой отсек, — сказал он. — Не знаю, сколько времени, но по ощущениям — пора перекусить. Коллинз потащился следом, потому что больше делать всё равно было особо нечего. Обед так обед. Устроившись за маленьким металлическим столиком, рассчитанным на двоих, пилоты молча принялись за еду, не глядя друг на друга. Коллинз жевал энергетический батончик и в сотый раз за эти трое суток думал — почему он? И почему Андерсон? Почему судьба сложилась так, что именно они застряли на этом чёртовом корабле и, возможно, так на нём и умрут? Судя по мрачному лицу Андерсона, он думал примерно о том же самом. — Неизвестно, сколько мы тут проторчим, прежде чем нас спасут, — сказал Коллинз, глядя на блестящую упаковку от съеденного батончика. — Если вообще спасут, — согласился Андерсон, тоже не глядя на него. Они ещё немного помолчали. — Ты это к чему? — спросил Андерсон. — К тому, что, возможно, мы так и умрём здесь. А даже если нет — в любом случае проведём здесь много времени. — Представь себе, я в курсе. — Нам пора перестать грызться по любому поводу, — нехотя выдавил Коллинз, наконец, поднимая глаза на собеседника. — Возможно, от нашего сотрудничества зависят наши жизни. И пока что у нас нет никого, кроме друг друга, чтобы поговорить и выслушать. Мы начнём сходить с ума рано или поздно. — Предлагаешь перемирие? — улыбнулся Андерсон. — Вплоть до нашего спасения. А потом будем снова ненавидеть друг друга, сколько душе угодно. Как тебе такая мысль? — По рукам, — пожал плечами Андерсон. — Мир так мир. В отсеке снова повисло молчание. — Как считаешь, какие у нас перспективы? — спросил Андерсон. Коллинз пожал плечами. — Было бы электричество — пару лет мы протянем. Еда есть, кислород есть, какое-никакое душевное равновесие тоже есть. А вот если электричества не будет… — Многие продукты испортятся, а кислород не будет обновляться, — кивнул собственным мыслям Андерсон. — Тогда счёт пойдёт на недели, а может, и дни. Без электричества не будет и кондиционеров, и датчиков температуры. Здесь будет становиться всё холоднее. Мы либо умрём от удушья, либо от холода. — Даже при лучшем варианте мы протянем только пару лет, а потом у нас кончится еда. А ещё, скорее всего, к тому моменту мы свихнёмся. — Сейчас наше выживание и здоровье зависит от того, насколько мы дружны. А дальше, возможно, выжить сможет только один из нас. — И то ненадолго, — усмехнулся Коллинз. — Трупы, знаешь ли, быстро разлагаются. Мы не сможем питаться испорченным мясом. — К тому моменту ты уже будешь не в себе, и тебе будет всё равно. Или мне. Наступившая тишина оглушала. Коллинз ощущал её как ватные тиски, сжимавшие его со всех сторон, как мягкий пресс, который рано или поздно его раздавит. Андерсон, судя по его подавленному виду, чувствовал себя примерно так же. Теперь, когда они договорились о перемирии, показать слабину стало эмоционально проще. — Ты как, сможешь это сделать? — спросил, наконец, Андерсон. — Сможешь меня убить, если от этого будет зависеть твоя жизнь? Или бросить умирать. Лицо Коллинза исказила болезненная гримаса. — Я не знаю. Сейчас мне кажется, что нет, но кто знает, как я буду думать через пару месяцев. — Ладно, — Андерсон тоже криво улыбнулся. — Там посмотрим. Я тоже не знаю. Они убрали со стола, вернулись в рубку, и на этот раз Андерсон слушал, как Коллинз раз за разом повторяет: — Приём, Терра, приём, как слышите? Терра по прежнему молчала.