За секунду до взрыва

Стены палаты давили, и в этом пространстве было практически нечем дышать. Пространство сжималось. До размеров клетки. Духота буквально душила парня. Воздух, пропитанный антисептиками, чем-то медицинским, въедался в кожу. Чанёль, плохо видя, что перед его глазами, не знал вовсе, как может дышать теперь. Перед глазами — пелена. Почему всё ещё делает это, если совсем недавно… Как он смог выжить? Это не укладывалось в голове. Вопрос сверлил его изнутри. Как он выжил и, главное… Зачем? Почему всё-таки остался здесь и… за что. Вопрос, не дававший ни минуты хрупкого покоя с момента пробуждения от глубокого медикаментозного сна. Только этот сон помог выкарабкаться. Парень не мог осознать, почему он остался здесь, в то время как другим повезло меньше, и непонимание, смешанное с чувством глубокой обиды на сложившиеся обстоятельства, царапало сердце. Не получалось найти ответ, за что он всё ещё дышит и чувствует что-то, почему, ведь он должен быть совсем не тут. Зачем ему дан второй шанс? За что… При этом понимал, что это глупая философщина, и она ни к чему не приведёт. Но ничего не мог поделать с этим нескончаемым потоком вопросов. Стоило провести дрожащими пальцами по лицу, как парень тут же почувствовал отвращение к самому себе. Сложно было контролировать чувства: они сжимали горло, и эти реакции нельзя было подавить усилием воли. Воли уже не осталось. Ладонью несмело вёл по щекам, лбу, понимая, как же сильно изменилась его кожа: где-то оказалась вдавленной… Мерзкие гипертрофические рубцы, ими покрыта половина его лица. Оно и правда изуродовано. Хрупкой иллюзии больше не было — была лишь грубая реальность. Сейчас, прикоснувшись, Чанёль в полной мере осознал, насколько серьёзны эти раны и как же сильно он изменился…

«УРОД».

Долгое время бинты запрещено было снимать. Даже на перевязках он не имел возможности взглянуть, как обстоят дела (зеркал не было), а прикасаться руками было запрещено, да и это, конечно же, причинило бы новую боль. Таким образом, на протяжении нескольких долгих недель он находился в полном неведении и не знал, насколько же всё серьёзно, хотя, конечно, предполагал, потому что чувствовал страшную боль. Лицо словно всё ещё горело. Может, фантомное?.. И вот сейчас…наступил тот момент, когда он наконец мог прикоснуться к… тому человеку, которым он стал.

«Я УРОД».

Первая мысль, посетившая голову. Мысль, прострелившая голову. Словно он стал маленьким мальчиком, которым давно уже не был. Мальчиком, неспособным трезво воспринимать реальность и бороться. Но с пониманием, что теперь Чанёль не такой, каким был прежде, стало ещё сложнее принимать такую истину. Она казалась неправильной. Абсолютно. Так не должно было случиться. Так бывает в фильмах, но не в жизни. Так хотелось думать и продолжать надеяться на удачу и благоприятные обстоятельства. Но всё сломалось. Чанёль, выбирая, чем будет заниматься в своей жизни, знал, что идёт на риск. Как и все, кто решается на роль спасателя. И всё же… Этому отважному человеку вдруг стало очень страшно увидеть себя сейчас. Посмотреть на своё отражение в зеркале оказалось невыполнимой задачей. В самом деле боялся. Посмотреть на уродца, в которого его превратил тот роковой летний день… Почему он выбрал профессию пожарного? Чанёль просто знал, что хотел помогать людям. Спасти тех, кто попал в беду, хотел уберечь чьи-то жизни. Стремление сделать что-то хорошее было заложено в нём с самого начала, а когда пришло время выбирать профессию, Пак просто взялся за то, что ему велело делать сердце. И учился, наблюдал, анализировал, просчитывал. Он понимал всю опасность этого дела, что рискует на каждом вызове, и поэтому старался не идти на серьёзный риск, если для этого была возможность, однако иногда… Всё складывалось иначе. Не в тот раз. Всё контролировать невозможно, и человек неспособен предугадать всё. Люди не всесильны, спасти всех — невозможно. Это была маленькая девочка лет пяти, плачущая и зовущая маму, переполненная ужасом от всего происходящего. Дом, в котором она жила, охватило огнём за считанные минуты. Мама была уже мертва и лежала в нескольких метрах от неё, очевидно, у неё не было шансов — несчастную отбросило первой волной взрыва, и достаточно было взглянуть на неестественно выгнутую спину, чтобы понять, что ей не помочь. Душило дымом, газом. Рёв девочки, граничащий с отчаянным воем, казалось, длился вечность. И Чанёль попытался помочь. Это был его моральный долг, это была его работа, смысл жизни в этот момент, мужчина просто не мог иначе. И побежал. Возможно, если бы Пак не сделал этого, то всё бы обошлось. В отношении него — точно. Газовый баллон стоял в опасной близости. Дыма висел густой пеленой, и шатен не смог обнаружить баллон сразу по приходу в дом, а потом было уже поздно. И как раз потому, что тогда пожарный не заметил… Очевидно, не подбеги он к несчастной, её бы отшвырнуло взрывной волной, размозжив о стену. Но Пак оказался рядом. Успел. Обхватив малышку обеими руками, согнулся всем телом, пытаясь стать для неё живым щитом, но он успел только обернуться. Полторы секунды. В его памяти навсегда остался дикий страх маленькой, хрупкой и беззащитной малышки, дрожащей в его сильных руках. Он развернулся, уже готовый бежать из квартиры, но это был его предел. Взрыв разорвал тишину. И сейчас казалось смешным только одно. Сквозь адскую боль в голове Чанёля крутилось лишь одно… он ведь заметил. В последнюю секунду до взрыва взгляд скользнул за высокий диван, на него, хорошо скрытого от глаз. Он успел понять. Не успел среагировать. После этого пожарный помнил лишь вспышку, оглушающий взрыв, грохот и черноту. Мир превратился в боль. Взрывная волна подхватила его и отшвырнула на метры. Спина с размаху встретилась со стеной, — вспышка белого света, и тело бессильно осело на пол. Одним ударом из его лёгких выбило воздух, в голове что-то больно стучало. Больше всего болело лицо. Оно… горело. Ощущение, будто на него вылили расплавленного свинца, было таким чётким, острым, что пожарный, может быть, закричал бы, если бы не задыхался от дыма, и если бы хватило мочи. Кожа пульсировала, пузырилась и слезала пластами, и прикоснись он к ней тогда — слезла бы целиком. После этого смельчак помнил только черноту, звук какой-то суматохи и пиликанье пульсоксиметра. И сейчас… ему нелегко. Чувство вины безумно давило. Та девочка… Что с ней сейчас? Много ли у неё ожогов, выжила ли она? Получилось ли у него спасти этого ребёнка и была ли эта жертва напрасной? Парень не знал. Но понимание, что такая хрупкая малышка вряд ли перенесла произошедшее, сидело внутри. Он не мог от этого избавиться. Чанёлю больно. Больно внутри. И больно его телу. Повязка снята, и руки всё так же блуждали по коже. Как же она ужасна… «Как мерзко…», — не сказал, а лишь прошептал губами, горько усмехаясь. Нет, он не был себялюбивым, не обожал свою внешность. Он просто был парнем, который привлекал многих. И девушек, и парней. Чанёль был действительно красив. Это располагало к нему людей, как и обаяние, как и его голос, как умело вплетённые в разговор шутки и эмпатия, притягивающая к нему людей. Был. Он смотрел сейчас на свои руки. Растерянно вглядываясь в обожжённые ладони и пальцы, неудавшийся спасатель никак не мог сдержать горьких смешков, криво улыбаясь. А в нескольких метрах от него стоял невысокий человек. Бён Бэкхён. Он приехал к пожарному сразу же, узнав о случившемся. Бён хотел забыть это чувство, когда узнаёшь, что любимый человек вдруг оказался на грани жизни и смерти. Момент, когда сердце будто останавливается и невозможно дышать. Когда понимаешь, что, может быть, потеряешь самое дорогое. И… тяжело смотреть на такого Чанёля. Бэкхён помнил его прекрасное лицо. Помнил, какой гладкой была его кожа, и помнил, какие красивые были у него губы, помнил красоту его носа и глаз, даже красоту забавных оттопыренных ушей помнил, помнил всё… Добрый взгляд теперь был разбитым, а солнце в его глазах закрыли чёрные тучи. Пожарному очень хотелось закрыть своё лицо волосами сейчас, которые, увы, теперь не такие длинные, чтобы это сделать. А ещё больше хотелось уйти из этой больницы подальше, чтобы не находиться рядом с Бэкхёном. Только не сейчас, не здесь, не так. Не хотелось, чтобы дорогой человек видел его таким. Не хотелось расстраивать, чтобы он переживал, чтобы родное ему сердце обливалось кровью от одного вида лица Чанёля…       — Можешь приоткрыть окно, Бэкхён-а? Тишина была нарушена ласковым обращением. Он улыбнулся, но улыбка точно не вышла красивой, как Чанёль хотел. Разве может такой урод улыбаться красиво? «Нет, конечно нет», — мысль пролетела в голове быстро, больно ударив правдой. Кожа заболела сильней.       — Да, конечно. Голос Бэкхёна заставил его сердце сжаться. Он всё ещё плохо верил, что Бён сейчас с ним. Всё ещё рядом. Бэкхён встал.       — Сейчас, — Чанёль услышал, как тот подошёл к окну. Легкий щелчок. — Прости, я не подумал. Должно быть, тебе совсем нечем дышать, — Бэкхён вернулся на место, улыбаясь так, будто сейчас было чему улыбаться. — Действительно душно, тебе дышать нечем было, наверное, а я и не заметил как-то… Как он мог заметить? Не до этого было. Его мысли буквально разрывались на части, все до одной крутились вокруг него. Того, кто сейчас лежал на больничной койке. Как же несправедлива жизнь… Как же жесток этот мир, позволяющий самым отважным сгорать в его пламени. Он — герой, бросившийся в ад, пытавшийся спасти ребёнка. Не сумевший спасти. Была ли эта жертва бессмысленна?..       — Ну что, всё ещё любишь меня, да? Такого… уродца, — интонация вроде бы шутки, и губы пожарного коснулась слишком печальная улыбка. Но шутки не было. Это не было шуткой. Голос сорвался на полуслове. Вопрос терзал его последние дни. Он понимал, что теперь действительно уродлив. И точно знал, что такого любить… нет, как же его можно… Не за что просто. Пак помнил все комплименты, которыми этот коротышка, находившийся сейчас рядом, осыпал его. Помнил, как тому нравилась его мягкая кожа, помнил, как его забавляли эти лопоухие уши, помнил, как Бэкхён любил его глаза, как любил… Он многое любил. Но теперь… разве есть, что любить? Да, говорят, что любят не тело, а внутренний мир человека, душу его, всё это… Но кому будет приятно видеть рядом с собой… Такого? Он не находил ответов. Только боль.       — Не говори так. — Сердце Бёна — на части. — Ты правда думаешь, что я мог полюбить тебя только за внешность? — в его голосе слышалось не просто возмущение, а обида. Он сдвинул брови к переносице и развёл руки в немом вопросе, искренне не понимая, почему Чанёль переживает из-за этого. Сейчас время не для таких вопросов. Чудо уже то, что он смог выжить, а не…       — Нет, не за внешность … — Чанёль как-то… неловко почесал затылок и нахмурился. Сжав зубы, ощутил, как кожа напряглась при движении и обожжённые участки заболели. На сердце стало совсем тяжело. — Но… все ведь поначалу влюбляются в это? Он видел, как вздрогнул Бэкхён. Как боль отразилась в его глазах. Но молчать было уже невозможно. Бэкхён любил. Но не того красивого Чанёля. Не того уверенного парня, которым он был. Он любил… Его. Сломленного. Страдающего. Настоящего. Всего.       — Верно, сначала влюбляются во внешность. Черты лица, взгляд, тон голоса… Это всё составляет первое впечатление… — Бэкхён говорил спокойно и размеренно, будто объяснял ребёнку простую истину. — Но потом…       — За что меня можно любить?.. Губы Чанёля дрогнули, улыбка стала разбитой. Он действительно перестал понимать, за что можно любить того, кем он стал. Произошедшее раздробило его веру. Она растоптана. Разве приятно видеть такого человека рядом с собой? Как можно продолжать любить его? Такого Чанёля… Но Бён уже подошёл к парню и уселся на край койки, на которой расположился пожарный. Положив ладонь на грудь Паку, при этом посмотрев прямо в глаза, уверенно произнёс:       — Я полюбил тебя, потому что ты — вот здесь, — палец слегка надавил в грудь. Точно в сердце. — Глаза Бэкхёна горели. — Это важнее. — «Важнее лица». — Важнее шрамов. Важнее всего. Бён улыбнулся. Он наконец… К Бэкхёну пришла мысль, что возможно, сейчас к Чанёлю вернётся чувство, что его всё ещё любят. Хотя бы чуть-чуть. Может, он перестанет терзать себя мыслями о том, что к нему теперь невозможно испытывать тёплых чувств, потому что его лицо так изуродовано. Ведь это возможно. Бэкхён же испытывал их сейчас…       — В самом деле, ты?.. — и голос предательски дрогнул. Нет, Чанёль всегда доверял Бэкхёну, но… Может, он просто жалеет? Может… Но когда губ пожарного коснулись чужие губы и ладони Бёна нежно провели по его изуродованному лицу, Чанёль вдруг почувствовал. Он — любим. Прекрасным человеком. Несмотря ни на что. Словно какой-то фильм, в котором действительно любят до самого конца. Словно сказка, в которой всегда счастливый финал…       — Я люблю твоё сердце. — Бён мягко улыбнулся, склоняя голову. — Был бы ты карликом, всё равно влюбился бы. — Тихий смешок. Легкий. Как дуновение ветра. — Да и в эти уши тоже нельзя не влюбиться… — и он тут же ухватился за них, дернув в стороны.       — Ай-й-й! — лицо Чанёля вдруг потеряло свой грустный вид. Возмущение и стеснение проявилось слишком ясно. — Чем тебе мои уши не угодили? — щёки запылали. — Снова ты начинаешь… — и раньше Бэкхён часто по-доброму подшучивал над лопоухостью Чанёля. Парень не дал Чанёлю отстраниться. Не отпускал, продолжая ухмыляться. — У самого-то… — самое смешное, так это то, что он не знал, что бы сказать в ответ. Никакой злости в словах. Только знакомая, детская обида. И это так… Легко.       — Да-да, у меня они вообще жуткие… — Бэкхён поддакнул, изображая серьёзность, не переставая широко улыбаться. Его глаза смеялись. Он наклонился, почти невесомо поцеловав парня в лоб. Так легко. Так тепло. Как луч солнца… Наконец напряжённая атмосфера разрядилась. А в сердце зародилась надежда, что у них всё будет хорошо, потому что… Бэкхён верил. В них. В то, что они справятся. Влюбляются во внешность, но любят — сердце. Душу. Свет внутри. Это то, что остаётся, когда внешность не имеет значения. А у Бэкхёна хватит сил сохранить эту любовь на двоих, залечив раны, которые не видны глазам. Даже самые глубокие раны со временем затянутся. Потому что пока в Чанёле есть этот свет — они справятся. Выстоят. Обязательно.