Так слушайте, норды, о славе его!

       Снаружи завывала вьюга.        Если бы не она, то безмятежность ничто не смогло бы испортить. Впрочем, в Скайриме спокойствию не бывать, Эленвен это знала как никто другой.        Алдуину конец, это всем известно. Норды — хотя это не их заслуга — надираются в тавернах.         — Немного времени пройдёт — и уж кем, но ими победа забудется, — произнесла Эленвен. — Пока эти дикари ошалели от неё, но пройдёт время, начнётся грызня. Туллий попытается задавить Буревестника, а тот… Хм, возможно, передумает и пойдёт на Предел.        Она сделала глоток «Алто» из большого серебряного бокала. В голове зашумело.        Скайрим был к ней суров, Эленвен мёрзла, но старалась не подать вида, что ей холодно, стискивала зубы, чтобы те не застучали, и горделиво выпрямлялась, смотрела на людей с высоты своего роста.        Сейчас — тоже.        Потому что там, где двое — даже трое — грызутся, можно чувствовать себя в безопасности.        Сейчас Эленвен могла позволить себе вытянуть ноги ближе к камину, вальяжно рассесться в кресле и усмехнуться. Её собеседница, очевидно, знала своё место, потому что сидела, выпрямив спину. Коленки под скромной мажьей мантией вместе, руки на подлокотниках.         — Они не забыли бы, если бы Драконорождённым оказался их человеческий сородич, — произнесла та, глядя на огонь. В и без того золотистых глазах плясали искорки.         — Увы! — Эленвен повела бровью и отставила бокал. — Разгадку, что же сталось с Вилмаром, мы не получили. Седобородые поклялись, что он покинул их, а им я верю. — Она приметила, как горькая усмешка тронула губы её собеседницы. — Понимаю, что с некоторых пор ты не веришь людям, Лаэллия, однако сама подумай: какой смысл старикам избавляться от него?        Эленвен была уверена, даже не так: она знала, кто именно приложил руку. И не сомневалась, что и Лаэллии было об этом известно. Последней — тем более, потому что та не могла не чувствовать собственного мужа.         — Им — никаких, соглашусь! — Лаэллия наконец сняла со стола бокал и залпом осушила.        До дна.        Точно празднуя.        Или поминая мужа.         — А вот Дельфине — вполне выгодно, — высказалась Эленвен.         — Да не ей одной выгодно! — возразила Лаэллия — громко, эмоционально. Голос дрогнул. — Вот так-то! Пока Вилмар был нужен, его терпели. Когда Адлуин пал, поняли, что Драконорождённый опасен, и убрали с дороги. Не находишь?        Эленвен согласилась с ней, однако неуверенность не была её чертой. Кто бы стал действовать скрытно?        Только Клинок, к тому же Дельфина спряталась, вероятно, и вовсе покинула Скайрим. Никаких следов до сих пор не нашлось.         — Может, доживу до первой легенды. Любопытно, что они напишут. Победу над Алдуином нельзя просто так взять и выкинуть из истории. Как и Драконорождённого! — Эленвен допила вино и отставила бокал, затем подняла ногу и посмотрела на носок остроносого сапога.        Как всегда, обувь была безупречно начищена.        Ясно, что личность великого Довакина окажется скрытой. Каждый припишет ту расу, какую захочет, вероятнее всего, свою собственную.        Возможно, древний нордский герой вдруг станет женщиной.        Легенды, увы, часто лгут.        Лаэллия пригладила складки на мантии.         — Почему — они напишут? Историю пишут победители. Забыла? Вилмар её уже написал. — Она поднялась. — Спасибо за новости. Хотя их по-прежнему нет, но всё же спасибо.        Она развернулась и пошла к двери.        Эленвен проводила её взглядом. Горделивая походка, прямая спина, устремлённый вперёд взгляд — всё осталось при Лаэллии, включая нарочитое безразличие.        Та дала слабину. Чувствовалось, что истосковалась по мужу. Это видно, несмотря на показную холодность.        К тому же Лаэллия определённо гордилась, что её муж остался пусть не с ней, но в истории.        Дверь хлопнула, и Эленвен вздрогнула — от неожиданности.        Она гордилась, что любимчик Ауриэля — её сородич. Вилмар же стыдился, что кровь не чистая альтмерская, но драконья.        И уж точно он не стремился написать историю.        Эленвен подошла к окну, размышляя, сколько ещё продлится хрупкое перемирие. Опьянение от чужой победы у местных жителей вот-вот — и пройдёт. Суровый пейзаж Скайрима не смог ничего подсказать.        Снаружи завывала вьюга.