Согреться

Просторно. Мягко. Комфортно. Сна ни в одном глазу. Три года на растянутой панцирной сетке, полгода на комковатом диванчике в дежурке, и обычная удобная кровать уже как нечто чужеродное. Отвыкло тело. Всё-таки надо было ехать домой. Оставить гоп-компанию догуливать и валить. Дрых бы сейчас сном праведника на родной скрипучей тахте. «Оставайся, Стас», — Петров, как всегда, убедителен. — «Дача большая, места хватит». Дача большая, точно. Стены вот только картонные: Иващук храпит в соседней спальне, а будто рядом — руку протяни. И как тут уснёшь? Лукавишь, Стасик… Лукавишь. Подполковником такого себе не позволял. Кровать, стены? Ну-ну… Стояк железобетонный тоже из этой оперы? Тело отвыкло? Хм... Зато кое к чему другому привыкло быстро. Моментально. Придёт — не придёт? На ромашке погадай, Ромео престарелый. Не тебя ли взглядом за столом одарили — таким, что впору самому себе завидовать? Какого ж тебе рожна? Придёт. Шумы внизу стихают. Хлопают двери, шаркают шаги, где-то включается вода. Луна подмигивает в щель между шторами — не спишь? Не сплю, щербатая. Жду. Ох, грехи мои тяжкие… Двадцать минут. Тридцать. Внутренние часы по-прежнему работают без сбоя. Борька, мля — человек-оркестр. Доктору, что ли, его показать? Это ж реально опасно так храпеть, захлебнётся когда-нибудь. Сорок минут. Скрип двери, шлепки босых ног по полу. Наконец-то. Откидываю одеяло — иди уже, потеряшка. Холодный как лягушка. Ныряет в кровать и льнёт сразу всем телом, как можно теснее, горе моё. Мёрзлая спина прижимается к груди, член, словно намагниченный, ложится ровнёхонько между круглых ягодиц, и нет такой силы, что удержала бы от инстинктивного короткого движения вверх-вниз, сквозь два слоя ткани. Нет удержу. Гореть тебе, Карпов, в адской печи. Гореть и не гаснуть. — Горячий… Ледяные стопы скользят по моим лодыжкам, нахально раздвигают ноги, трутся — греются. — Горячий, — жмётся ещё плотнее, заводит руку назад, обхватывая бедро. — Твёрдый. Кайф… Соскучился. — Ну да, — голосом выдаю усмешку, а душа абсолютно по-идиотски ликует — соскучился! — Мы ж целый час как не виделись. — Мы целых три дня как не трахались. Аргумент. — Где застыть-то так успел, Алехандро? — зажимаю губами мягкую мочку, прикусываю намёком. — До ветру во двор ходил? Хреновый из тебя следопыт: тут же палаты царские — сортиры на каждом углу. — Да ну тебя, — фыркает в темноту и наклоняет голову, подставляя шею под губы. — В этом лабиринте дверь нужную хрен найдёшь. Я чуть к Иващуку в койку не залез, прикинь? Перепутал. Хорошо, что храпит, а то бы я точно… — Мда-а, Сань… — хмыкаю в плечо и вновь возвращаюсь к шее: дышу, веду неспешно носом вдоль позвонков, снимая запах с нагревшейся кожи. — Пердимонокль, однако. Представь, на минуту, Борину радость. Шок — это по-нашему. — Тащусь с твоего шикарного лексикона, — шепчет с ласковой насмешкой, а сам ёжится от тёплого дыхания в спину, елозит бёдрами, притираясь. Лица не видно, но я точно знаю — жмурится, любит такую игру, когда щёкотно, лёгкими вдохами-выдохами — обещающе и раздражающе-недостаточно. — Это так старомодно и… — тянет дурашливо, — …ро-ман-ти-ич-но-о… Хоть смейся вместе с ним, хоть плачь. Романтик Карпов, слыхали про такого? Что-то из разряда баек про суслика — вы думаете, что его нет, а он есть. Дела-а… — Но-но… — имитирую возмущение, а хочется скулить, как пригревшейся в тепле дворовой собаке. Перехватываю под грудью, кусаю загривок. — Я старый солдат… — … и не знаешь слов любви, ага, — поворачивает голову, перебивая нетерпеливо. — Я в курсе. Поцелуй уже. Хочу тебя. До сих пор не понимаю, как он это делает, но его настойчивость, вот эта требовательная жадность, она что-то во мне ломает. Разбивает вдребезги логику, невозмутимость привычную в пыль растирает. Ввинтится в руки, губы разомкнёт — и нет бывалого подполковника Карпова, хладнокровного мудака и циника. Остаётся только Стас. Тот самый, что о подполковнике ни сном ни духом. Душу за него продам, с первого взгляда понял. Сдурел, скажите? Да, сдурел, невозможно иначе было. Виду, конечно, не подал — не хватало ещё! Личину на рожу натянул — философски-скептическая отстранённость плюс толика усталого презрения; взгляд фирменный, из прошлого, продемонстрировал; желчи в голос поддал — в плепорцию, без фанатизма. Прибег, короче, ко всем доступным, проверенным эффектам. Да только не сработало это с Сашей, парнем — почти мальчишкой — ух ты, как круто! — я в деле, давайте скорее уже чё-нибудь замутим! Мальчиш-Кибальчиш, ё-моё. — Вы тот самый знаменитый Карпов? Я о вас много хорошего слышал. Мордаха сияет, и похрен ему мой сарказм и наработанные годами приёмы — не заметил даже. Смотрит так, будто не сутулый, затраханный жизнью псих в дурацкой шапочке перед ним, а оживший, мать его, герой из сказаний. Лопается, дурачок, от восторга — ну как же, легендарный Стасик нарисовался. Шлемоблещущий Гектор, прости господи. — Опер высшего класса, вы же весь район в кулаке держали! Глазищи горят верой в чудо. И как такого разочаровать? Как не подарить долгожданную сказку? Вздохнул, поправил шлем и попёрся… Подвиги совершать. Привет Мальчишу, ага. Сказки сказками, но на что-то большее, чем искреннее и вполне невинное восхищение, я не рассчитывал. Я, знаете ли, реалист и горьким опытом научен — стремление откусить кусок шире рожи ничем хорошим не заканчивается. Довольствуйся тем, что дают, и не пытайся получить больше, иначе и того, что имеешь — лишишься. Потерять Сашу я не хотел. Не мог. А потому рядом с ним удерживал прежний, порядком потрёпанный, но всё ещё убедительный образ: подполковник Карпов — уверенность, опыт, сволочизм. Былые навыки оказались как никогда кстати: тело отлично знало, чего оно жаждет, но рассудок решительно отклонял каждую пришлую крамольную мысль. Изредка я всё же позволял себе полюбоваться исподтишка — глазами с поволокой, яркими губами, глубокой душеубийственной ямкой на подбородке. Или, стоя у него за спиной, вдохнуть поглубже, втянуть ноздрями тот особый горьковато-дурманный запах, от которого кружилась голова, и теплело в области сердца. Но ни словом, ни взглядом, ни намёком не выказывал, какую баснословную власть он приобрёл надо мной, а подогретую за день фантазию охлаждал вечерами в ледяном душе. Кстати, о фантазиях. Не могу сказать, что раньше их не было, но все они, даже самые будоражащие, оказались лишь бледной тенью моих нынешних вечерних оргазмов. В той, прошлой жизни секс не играл большой роли, деньги и власть манили куда сильнее. Достижению двух этих целей я отдавал все душевные силы и от них же получал все возможные бонусы. Секс же, наряду с алкоголем и редкими вылазками на природу, оставался приятным дополнением, средством скинуть напряжение, накопленное в погоне за главным. После лечебницы мой и без того весьма скромный темперамент и вовсе увял, подавленный, искромсанный лошадиными дозами препаратов. По истечении некоторого времени, когда уже мог соображать, на каком свете нахожусь, я понял, что не испытываю ни малейших желаний, решил, образно говоря, что хризантемы в саду отцвели, и принял сей факт с философским спокойствием стоика. Так даже лучше, говорил себе я. Нет искушений — нет возможности совершить ошибку, а без ошибок жизнь она как-то того… дешевле. Попросту не за что платить. Ну и чудно. О любви я не думал: никогда не был знаком с этим чувством, не верил и полагал, что вся эта именуемая любовью хренотень придумана ловкими прохиндеями, жлобствующими платить за секс. Какая, к чёрту, любовь, если человек человеку — волк, завистник и конкурент? О чём вы вообще? Окститесь. Невозможно объяснить, что я испытал, встретив Сашу, да и не буду я ничего объяснять. Ощущение тока крови — горячего, по остывшим венам — сможет понять только тот, кто сам себя давно записал в мертвецы. Спросите приговорённого, которому в последний момент отменили казнь — что он чувствует? Сейчас он смеётся, вспоминая тот наш, платонический период. «Ты, Стас, притворялся на все сто! Офигенно, сволочь зловредная, притворялся». «Я…», — говорит, — «… едва мозг не сломал, придумывая, как к тебе половчее клинья подбить. Я же с первого дня… с первой минуты… Ведь чуть от суходрочки не сдох, представляя… А ты, получается, тоже… Тоже! Нет, ну какая ты всё же курва, Стас! И молчал! Столько времени зря потеряли. Ох, идиоты…» Наверное, он прав — мы действительно потеряли уйму времени. Возможно, я и впрямь хорошо притворялся — возможно, ему виднее. Но я абсолютно точно, без всяких подсказок, могу назвать день и час, когда прокололся.