Согреться

Лера не моя дочь. Удар был слишком сильным. Зверь, затаившийся внутри, с диким воем рванул на свободу. Я ничего не помню: как громил квартиру, сколько просидел на полу, забившись в угол и глядя перед собой в одну точку, как пытался стянуть разодранную в клочья душу, остановить кровь, медленно стекающую по лоскутам. Саша появился на исходе вторых суток (он рассказывал, я не помню) с упаковкой пива в руках и неуверенностью на лице. Оглядел раскуроченную мебель и нервно хмыкнул: — Ничё, у меня примерно такой же срач. Он улыбался, но ему было порядком не по себе, я-то видел. Обеспокоенный моим долгим молчанием, он примчался выяснять причину и теперь аккуратно подыскивал, нащупывал линию поведения при общении с неадекватом, внезапно разгромившим квартиру. — Ну ты как? — Порядок, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. Он и так увидел больше, чем надо, не стоило усугублять. — Теперь уже… — Значит, готов к суровому мужскому базару, — Саша открыл бутылку, сделал глоток и окинул меня взглядом с ног до головы. — Ну, давай. Рассказывай, откуда боль в душе твоей, мой друг сердешный. Он, совершенно точно, последний, перед кем бы мне хотелось выказать слабость, однако, я внезапно выложил ему всё, попросту не было сил и дальше держать в себе. Саша выслушал меня ни разу не перебив: хмурились угловатые брови, а пальцы всё крепче и крепче сжимали бутылку, словно чьё-то ненавистное горло. — Вот так, Сань… — закончил я свою невесёлую исповедь. — Мираж всё… Химера. Как, впрочем, и вся моя поганая жизнь… — Стас… — Саша помолчал, опустив глаза. — Я не знаю, что в таких случаях говорить надо, но я… Мы… Мы с Борей, мы с тобой, — он поднял на меня взгляд. — Я с тобой, Стас! — Спасибо, Саша, — я наконец почувствовал, что вновь могу дышать полной грудью. — Спасибо. Я ценю, правда. А Лера… Проехали. Есть другая проблема. — Кто бы сомневался, что есть, — влажные губы мягко обхватили стеклянное горлышко, подбородок приподнялся, демонстрируя горло, с перекатывающимся туда-сюда кадыком. Чёрт! — Зотов. Уверен, что он меня теперь попытается достать, и ладно бы только меня. Эта хитрая тварь взялась за моё окружение, один мой приятель уже попал под раздачу. А самое паршивое, что я не знаю, откуда прилетит в следующий раз. Никак не могу понять, чего он добивается? — Ну, это как раз понятно, — сощурившись, недобро усмехнулся Саша. — Конкурентов он устраняет. Зотову соперники не нужны. — Сань, ну в каком месте я ему конкурент? С карьерой охотника за головами покончено, чего ещё? Я что, пельмени его любимой торговой марки ем? Не вижу внятного повода. — Да, нет, Стас. Ты не врубаешься. Не ты конкурент, а те, кто рядом с тобой. Я, например. Не знаю, как с остальными, но на меня у него бо-о-ольшой зуб. Задрал уже, сука, слюной брызгать. — Он тебе что, угрожал? Я слишком очевидно обеспокоился, но мне сейчас было не до привычной роли. Если эта мразь попытается навредить Саше… — Угрожал? — с ироничным высокомерием переспросил Саша. — Да ты что, Стас?! Он хуёво выглядит и дурно подстрижен, чтобы мне угрожать. Так… — Саша неопределённо крутанул в воздухе кистью. — Цеплялся пару раз: отвали, мол, от Карпова, не твоё это место… Урод озабоченный! Вертел я его и его сраные угрозы! — Подожди, Саша. Что за бред? Какое, к чёрту, место? — Такое… — Саша внезапно ссутулился и уставился в пол, тиская в ладонях бутылку. — Он же решил, что мы… Что ты и я… — Подожди… — вот тогда мой голос и дрогнул. — Ты хочешь сказать, что Зотов… Он думает, что мы… — слова застряли в горле сломанной острой костью. — … любовники, — закончил фразу Саша и вскинул на меня ставшие огромными глаза. — Он думает, что мы любовники. Взгляд ошпарил, сковал язык, напрочь стёр все слова и мысли. Говорить? Надо что-то ещё говорить? — Нет… Так больше нельзя… Не могу… Пустая бутылка с громким стуком покатилась по полу, когда он поднялся с дивана. В два шага оказался рядом, навис, в упор разглядывая лицо. — Стас… Всё. Я тоже не могу. Всё. Сумбурно и рвано: тот первый раз так и хранится в памяти — беспорядочными фрагментами, хаотичным вихрем ощущений-образов-звуков. Глаза и искусанные губы, пахучий пот и медовая кожа, жадное: «Стас, ещё… ещё, Стас…ещё, ещё». Благослови господи, юношескую порывистость. Спасибо тебе, Миша Зотов. Если бы не твоя ревнивая зависть, как знать, сколько бы мы ещё хороводились?