Согреться

— Он опять пялился на тебя весь вечер, — разворачивается лицом и утыкается лбом в предплечье. Зло и запальчиво: — Снова, скотина, пялился! — Алехандро, мы это уже обсуждали, — пальцами по плечу, по спине вдоль позвонков до ягодиц. Гладкий, тёплый. Согретый. — Имей же совесть. Я слишком стар для этого дерьма. — М-м… ну, конечно… — рука тянется к моему паху, очерчивает член, мнёт жадно сквозь тонкий хлопок. — Стар… угу. С таким-то хреном. Просто суперстар. — Выпорю, — надавливаю ладонью на поясницу, притискивая к себе. — Обещаешь только… м-м… — ловкая ладонь бессовестно шурует в трусах. — Я уже ждать устал… — Извращенец малолетний… Ох!.. Ещё… Нет-нет, вот так… сильнее… — Педофил, — кулак на члене сжимается крепче, движется ритмично и плавно, ровно в том темпе, в котором люблю. — Так? Или ещё сильнее? — Так хорошо… В суде я буду всё отрицать, — приподнимаю за подбородок, целую за ухом, в скулу, в кончик прохладного носа. Другая ладонь гладит упругие ягодицы. — А тебе… о-оо… впаяют за клевету. Сто двадцать девятая — до трёх лет. И на свиданки ездить не стану… — Надо же, до сих пор помнишь? Офигеть… Стас, ну давай уже… Не тяни. Ему не терпится: извивается, подставляясь, и шумно дышит, но я смакую момент. Веду языком над губой, опускаюсь к ямке на подбородке и ниже — к покрытой испариной впадинке между ключицами: тем самым местечкам, на которые начал облизываться с первого дня. С первого взгляда. Сразу. — Конечно помню. А ты что, нет? — Да нафига? — фыркает еле слышно и тут же шепчет отчаянно. — Стас, прекрати дразнить, сволочь! Давай уже… Ну!.. Зачем мне помнить? Кодекс всегда… а-а-ах… на столе лежит. Взял и… м-м… посмотрел. — Шалопай, — приспускаю резинку трусов под ягодицы, ныряю в ложбинку между, чуть раздвигая. — Не я твой начальник… Ногу согни… Ты бы у меня… ты бы у меня как «Отче наш»… от корки… ох, сука… до корки. Пальцы скользят по расселине, аккуратно трогают вход. Там жарко и уже влажно от пота, липко от нагревшейся смазки. Хороший мой. Вот почему ждать заставил. Готовился. Для меня. — Ну уж нет… — вертит настойчиво бёдрами, пытаясь поймать в себя пальцы. — Спасибо, не надо. Представляю, каким ты подарком был. Бедные опера. — Гнусные инсинуации, — надавливаю на анус и проникаю внутрь. Боже, какой же узкий! — Подполковник был суров, но справедлив: драл только за злостное непослушание. Господи, как это вообще возможно? Творю с ним такое, а он каждый раз тесный, сжатый — не протолкнёшься. Замираю, задерживая дыхание. При одной мысли, что уже очень скоро натяну его на себя, ток крови на секунду замедляет свой бег, а потом бьёт сразу — в пальцы, в пах, в горло. Чёрт, где мне силы взять? — О! О-оо… Глубже засунь, сука, блядь, придушу! Почему же меня… Стас, блин, пожалуйста! Мне мало, ну так нечестно… Почему же меня не? Сам ведь говоришь… шалопай. — Не-е-ет, дорогуша, — осторожно добавляю второй палец, не обращая внимания на понукания, тщательно контролируя его и себя заодно. — Меня ты на этот крючок не поймаешь. Тебе же порка только в кайф будет, гадёныш… Мал ещё, Стасика дурить. Тебя словами… словами надо. Ты вот скажи лучше, сколько ещё Зотова задирать будешь? Устроил опять хренов цирк… — Стас, заткнись, ну заткнись, а? Ты читаешь нотации человеку, у которого твои пальцы в жопе. Это ужасно несвоевременно, не находишь? Ч-чё-ёрт… ну, давай уже по-нормальному, ну? Ластится и вздыхает. Трётся с короткими всхлипами. Пальцами, губами повсюду. Ох, ну какой же бесстыдный… Хочется до трясучки. Сгребаю крепче в охапку и утыкаюсь в волосы, дурея от того, каким терпким многообещающим удовольствием от него пахнет. Пальцы глубже вовнутрь, согнуть чуть-чуть, развести. Так, мой хороший? Так? Всё для тебя. Всё… всё, что скажешь. Изламывается в пояснице, стонет несдержанно в грудь — громко, сладко. А там, в груди, внутри… вдруг по-настоящему больно. Если когда-нибудь надоем… Если решит уйти… — Стас, не могу больше… Терпежу нет, — целует под левым соском, прямо в сердце, лижет вспотевшую кожу. — Возьми уже. Как… как ты хочешь? Видеть. Хочу его видеть. — Сверху… Хочу, чтобы ты сейчас сверху. Сядь на меня… Давай… Трусы моментально на щиколотках. Быстро, умело. Ловко. Перекидывает через меня ногу, устраивается на бёдрах. Прижимается промежностью к члену, елозит, и из моего горла вырывается рык. Низкий призывный звук — просьба, приказ, мольба. Кладу ладони на бёдра, вдавливаю плотнее, безотрывно смотрю на губы, в лукавые тёмные, словно провалы, глаза. Искуситель. Грёбаный маленький демон. Видел бы себя со стороны. Как всегда в такие минуты накатывает ощущение зависимости, необратимой, неизбывной потребности, что словно цепь приковала меня к нему. Оно уже даже не пугает: я давно понял, насколько он оказался прав. Насколько я весь — его. Невозможно забыть о нём — ни на минуту, ни на секунду, нельзя перестать желать, даже когда нет рядом. Не получается наглядеться вдоволь, и иногда я думаю, что просто смотреть на эту бархатную черноту, на тёмные стрелки ресниц, припухшие губы — уже что-то вроде счастья. Рык перерождается в стон, пока он, раздувая ноздри и смежив веки, плавно опускается на член. Низ живота пульсирует удовольствием, стоит ему чуть сжаться и бёдрами повести вкруговую. Лицо заливает жаром, когда распахивает глаза и накрывает мою ладонь, прижимая её к своему животу. — Хорошо, Стас… Так хорошо… Глубоко. Кайфово… Слова заводят неимоверно, словно пальцем на простату нажимает. — Хочешь меня? Скажи. — Саша... — Скажи! — Саша… — Скажи! Пока не скажешь, не сдвинусь. — Прибью, дрянь! — Хм-м… дрянь? А так? — Давай… Давай, красивый мой… Трахнись мной. Вздыхает довольно и чуть наклоняется вперёд, упирается ладонями в грудь, перенося вес на руки. Приподнимает бёдра, почти соскальзывая с члена, и вновь опускается, принимая, сдавливая сильно и сладко. Скользяще и медленно. Томно и жарко. Сдохнуть. Глаза в глаза. Сам не знаю, что хочу в них увидеть. Возможно, ответ на вопрос, который никогда не задам. Подтверждение — да, Стас. Да. Я тебя тоже… Тоже… Скажи что-нибудь. Соври. Ведь это так просто, а мне хотя бы иллюзию... Ведь знаешь же — не попрошу, не смогу, короткий поводок, слишком крепкий, он не отпустит… Я — чёртов битый жизнью псих, я, Саша, прошёл через сотни разочарований, но я до сих пор хочу верить… Где-то между тающей надеждой и мыслью, что всё бесполезно, он вдруг склоняется, ловит рукой за влажную шею и, крепко прижав к себе, говорит негромко, но твёрдо: — Знаешь, иногда надо послать нахуй опыт. Даже такому как ты. Особенно такому как ты… Это когда-то ты был сам по себе — собственный свой, отдельный. Но теперь всё. Я повторял и буду повторять столько, сколько будет нужно, но ты, Стас, запомни! Запомни раз и навсегда, на носу себе заруби, в башку забей: ты мой. И по-другому не будет. Наверное, сегодняшним вечером я всё же переборщил с алкоголем. Лицо его будто в тумане. Шумит в ушах, кружится голова. Мутно всё. И до прозрачного ясно.