Согреться

Жизнь — непрерывная череда ролей. Властный Карпов — вожак и хозяин района. Жестокий Карпов — палач и беспринципная сволочь. Циничный Карпов. Побеждённый, отверженный Карпов. Смирившийся Карпов. Всего не перечислишь. Маски, личины, обличья — я сросся с ними настолько, что уже и сам не отвечу: какой он, Стас Карпов? Сейчас, рядом с ним новая роль — Стас сдержанный. Уверяет, что играю убедительно. Ну что ж… Всегда подозревал, что русская драматическая сцена и мировой кинематограф офигенно потеряли в моём лице. То, как на публике прикидываюсь незаинтересованным, достойно «Оскара». Киноакадемики обрыдались бы над талантом. Самоирония, к счастью, по-прежнему при мне. Если бы ещё помогала… Когда он заходит в кафе, где собрались все члены кружка «Добровольных Робин Гудов», я со всей дури вжимаю ногти в ладони, вынужденно вступая в борьбу со своим организмом. Нужно время — пару мгновений, пожалуйста! — чтобы вернуть кривую полуулыбку на губы и прищур — глазам. Не пялиться алчно на ворот свитера, прикрывающий шею с кошмарной коллекцией засосов. Нужны силы, чтобы отогнать воспоминания, не обжигаться похотью, глядя, как вертится на стуле под недовольным взглядом Петрова. Саднит… Я точно знаю… саднит. Ведь вчера… Заласканный-обкусанный-нацелованный он нагло врёт, ухмыляясь Зотову прямо в лицо: — Простыл. Тебе что за дело до моего осипшего голоса? Вся выдержка нужна, чтобы не встряхнуть, как щенка, в пустом туалете кафе: — Ты что творишь, Алехандро? Не терпится перед Зотовым покрасоваться? — И что? — упрямо задранный подбородок и вызов во взгляде. — Пусть знает. И не мешай мне! — Какого хрена, юноша? — за шею и об стену — стоять! — Не много ли воли взял? — Въебёшь? — тон невозмутимый, можно сказать, светский, а в глазах сучья развязность. — Или выебешь? Ну, давай… Вот дрянь. — Обойдёшься, дерзкий мой. Обойдёшься. Ремнём по заднице и в угол на горох. — Оу! — совсем уж похабно бровями и голосом. — БДСМ? Затейник ты! Слишком демонстративно, грязно, даже для него. Что-то не так. Что-то совершенно точно не так. — Саш, что с тобой? Ты чего как с цепи сорвался? Пальцы с силой сжимают мне бицепсы — синяки гарантированы, без вопросов. Дёргает на себя, злой и красивый до истерики. Выдыхает в лицо: — Чего он крутится вокруг тебя? Чего трётся? «Стас, послушай!.. Стас, посмотри!.. Стас, поехали!» Урою суку! Ты мой! Мой! И пусть не мечтает даже! Ох, ты ж… Ревнуют? Меня ревнуют?! Дьявол! Да ты полон сюрпризов, парень! Господи, разве бывает так сладко? Просто от чьих-то слов? Счастливчик Карпов. Знакомьтесь. — Тш-ш-ш… Тихо… — ладонь на раскрасневшуюся щёку. — Ну ты чего, Алехандро? Искришь как бенгальский огонь. Кафе подпалишь — не расплатимся. Кончиками пальцев за ухо, потереть слегка нежно-атласное. Помогает, всегда помогает. Но не сейчас. — Стас... — перехватывает руку за запястье. В глаза тревожно: — Стас, я тебе нужен? — Сань, ну ты же понимаешь, что это риторический вопрос? — Ответь! — Что отвечать? Чего ты ещё не понял? Я что, по-твоему, всё это время за тобой таскался из любви к искусству? Помогал, подсказывал, из дерьма вытаскивал? Прости, но я не настолько благороден. Я всё давно решил, и ты это отлично знаешь. Не дави! Пока говорю, подносит руку ко рту, водит моими пальцами по своим губам и смотрит-смотрит-смотрит, разглядывая душу до донышка. Отпускает запястье, снова тянет к себе, частит срывающимся шёпотом в ухо: — Буду, буду давить. Буду! Буду! Ты мой, слышишь? Мой! Только мой… мой-мой… — Ну всё… Всё, хватит… ну, хватит… Всё… Иди сюда… Меня никогда не целовали так. С таким совершенным, глубоким, сосредоточенным наслаждением. Он забывает страхи, сомнения, Зотова, всё на свете — и только тонет, греет, пьёт, весь уходит в свой поцелуй, точно так же как и я забываю, где я и что я. В душу вливается тёмная сладкая пустота. Душа моя тоже пьёт, тоже греется — у моего тепла давно есть имя. — Саша… — Стас, давай поедем домой, а? — голову кладёт на плечо, бормочет в шею влажно и жарко. — К тебе, ко мне — всё равно… Пошли они к чёрту, со своими проблемами. Поехали, Стас. Мне мало… Поедем, Саша. Поедем. Мне тебя тоже… Мало.