Anomie

Утром ни один из них ни словом не обмолвился о том, что (что чуть было не) случилось ночью. Бэгвелл угрюмо заваливал костер землей, изредка обеспокоено поглядывая на потемневшее небо. Абруцци складывал палатку, и понять, что он вообще как-то реагирует на окружающее, можно было только по легкой презрительной улыбке. Рожа у итальянца была совсем не добрая. – Двигайся очень спокойно, – вдруг тихо сказал Бэгвелл, почти не двигая губами. – Говорить буду только я. Вот черт! А я ничего не слышал... Абруцци поборол искушение обернуться, продолжил спокойно собираться, словно весь мир был давно и надежно послан им к дьяволу. – Доброе утро, мужики. Голос молодой, веселый... Абруцци улыбнулся шире, мельком взглянул на обходчика в куртке с меховым капюшоном и его собаку – крупного зененхунда. А Бэгвелл сделал шаг навстречу вновь прибывшему. – Здравствуйте, мистер... – Да какой мистер... Брэд я. – Доброе утро, Брэд. – Не угадали с погодкой, – парень сощурился на небо. – Мы с другом любим выезжать в это время года. Народу меньше, если вы понимаете, – он улыбнулся. Обезоруживающе, чуть мечтательно. Джон остолбенел, увидев эту доверчивую, полную дружелюбия улыбку. Она удивительно шла Бэгвеллу, и без того – надо признать – обаятельной сволочи. На такую улыбку мог легко повестись (подросток) даже самый суровый коп. И часто именно так и случалось, пока они были в тюрьме. На взгляд Абруцци все, что делал Бэгвелл, чтобы привлечь к себе внимание или добиться чего-либо, отдавало подхалимажем. Но прекрасно действовало. – Ну, удачного вам маршрута, – обходчик свистнул, подзывая собаку. – Не забывайте прикапывать костры. Джон вздохнул свободнее, возвращаясь к прерванному занятию, но в следующий момент он подобрался и незаметно нащупал в рюкзаке топор, игнорируя предупреждающий взгляд спутника. – А знаете что, парни... Мне тут по рации недавно сообщили. Где-то на входе в Уошито видели вроде двух беглых преступников, которых уже год ищут. Шериф всех на уши в округе поставил, а сообщать в ФБР запретил – хочет выслужиться, наверное... Слова сыпались из него, как зрелая фасоль из стручка. Брэд даже не смотрел на Джона, зачарованный внимательным, сочувствующим Теодором, глядевшим на рассказчика с тем выражением, которое обычно даже тех, кто его люто ненавидел, заставляло остановиться и усомниться – а столь ли они справедливы в своем к нему отношении. И это было хорошо, потому что в глазах у Абруцци застыла смерть, и не увидеть ее даже такой молокосос не смог бы. – Думаешь, они опасны, Брэд, эти двое?.. Джон чуть не расхохотался. Хорошо, что парень был так увлечен своим рассказом. Ти-Бэг, не то всерьез, не то издеваясь, задал свой вопрос с видом невинной, примерной девочки-католички из колледжа. Такие обычно спрашивают доброго полисмена, не опасно ли будет вечером возвращаться домой, если в округ недавно прибыла какая-нибудь готская группа с концертом. – Да я точно не знаю даже. Подробности работникам заповедников, вроде меня, в таких случаях редко сообщают, чтобы не было паники. Но да, думаю, да. – У нас есть сотовые телефоны. Мы могли бы сообщить вам, если увидим что-то подозрительное, – нерешительно протянул Бэгвелл. Обходчик понимающе кивнул, протягивая ему визитку администрации Уошито. Сотовый у них действительно был. Точнее, у Джона, который выключил его и уложил на дно рюкзака, чтобы не расходовать заряд. И чертов извращенец об этом знать никак не мог. – Спасибо. Будьте осторожны. – Береженого Бог бережет, – Теодор показал ему колечко из большого и указательного пальцев. – Точно. Ну, удачи вам. – И тебе, парень. Джон расслабился. Костяшки пальцев, сжимавших топор, еще некоторое время сохраняли белый цвет напряжения. Ти-Бэг как ни в чем не бывало продолжил засыпать угли. – Ну и горазд же ты лапшу на уши вешать... В голосе итальянца слышалось одобрение. Но Бэгвелл только огрызнулся. – Всегда был. Можешь Малька спросить – у него глаза и голова лучше работают. Несмотря на внезапный приступ злости, похвала была ему приятна. В тот день они прошли больше и, вероятно, могли бы пройти еще, но вечером Джон провалился в волчью яму. Теодор ушел немного вперед в поисках новой тропы – та, по которой они шли последние часов пять, стала забирать круто на север – и не сразу обнаружил отсутствие спутника. Яму, скорее всего, устроил здесь какой-нибудь браконьер. (Джон, правда, с трудом представлял, на кого здесь можно охотиться.) Потом он забыл о ней или, что вероятнее всего, попался на горячем. Так или иначе, веса Абруцци хватило для того, чтобы проломить настил из довольно свежих еще прутьев. Он успел ухватиться за какой-то корень, пласт земли сполз вслед за ним вниз. Удар на мгновение вышиб дыхание, и Джону понадобилось некоторое время, чтобы понять – все обошлось без переломов. Но посмотрев наверх, он понял, что без посторонней помощи ему из этой ловушки не выбраться. И все же он подпрыгнул – пальцы безрезультатно черкнули по черно-песчаной стене в футе от края. – Гребучая яма, – в сердцах сплюнул Абруцци, обычно избегавший подобных выражений. Да воздастся нам по грехам нашим... Не рой другому яму – сам в нее попадешь. Не хватало еще только отповедей от самого себя, пусть даже справедливых. Он еще не сдался и не собирается так просто подыхать на дне ловушки в этом Богом забытом месте. Есть же, в конце концов, Бэгвелл. Ага, и оба они прекрасно знали, зачем Джон Абруцци приехал в Оклахому. И на месте Бэгвелла итальянец ушел бы, не оглядываясь. Сколько пройдет времени, прежде чем ему удастся наскрести со стен достаточно земли, чтобы выбраться из ямы глубиной почти в два человеческих роста? День? Два? Еду-то нес чертов Бэгвелл... Абруцци перестал метаться по тесному пространству и расходовать силы зря, замер, глядя в одну точку, словно провалившись глубоко в себя. Губы привычно вытолкнули несколько слов молитвы и замерли, словно накрытые липкой ладонью внезапного страха. В яме холод был влажным, каким-то затхлым. Казалось, еще немного – и непременно задохнешься, захлебнешься тяжелым запахом земли, а отверстие вверху сомкнется беззубым ртом, и лишь подземные слепые твари будут знать, где ты находишься, а вскоре забудут и они. Джон вздрогнул всем большим телом, борясь с приступом паники, зная, что поддаться ей будет верхом неблагоразумия, фактически – началом конца. В стремлении ощутить хоть какую-то опору и поддержку он за цепочку вытащил из-за пазухи простой крест, сжал в ладони. Стало легче. – Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis[4]... – Номер люкс? Ничего не скажешь, хорошо устроился, пока другие вкалывают. Бэгвелл... Щурящийся с яркого, белого дня и пытающийся разглядеть его, Абруцци, на дне ямы. Сейчас он убедится, что тому точно не выбраться, съязвит и удалится восвояси. – Кости целы? Можешь двигаться сам? – Да вроде... Ошарашенность – это, наверное, самое малое из того, что он испытывал. – Сделай вздох поглубже. Нигде не болит? Ребра? Спина? Почки? – Да нет же! – Ясно. Он исчез и вновь появился на фоне темнеющего неба как раз тогда, когда итальянец начал думать, что его спутник понял – возня со спасением сильно его задержит, и вообще-то нафиг ему спасать своего потенциального убийцу... «Ты знаешь... Дерьмо он порядочное, и грязи у него во рту больше его собственного веса, но в беде он не бросит, потому что на самом деле в команде работать умеет, как бы ни старался это скрыть.» Это не то Си-Ноут ему как-то раз сказал, не то вообще Малек. Кряхтя и шумно дыша, Бэгвелл подтащил что-то к яме. – Отойди куда-нибудь в сторону. Едва он выполнил это распоряжение, как в яму скользнуло сучковатое бревно, упершееся одним концом в угол между стеной и полом, а вторым – чуть не доставая до края. – Забирайся. И не забудь рюкзак, Big Italy. Не хотелось бы провести оставшиеся ночи без палатки по твоей милости. Сверху свесился ремень. Абруцци замер, не в силах поверить в происходящее. Бэгвелл мог уйти. Он мог сейчас быть уже в двух-трех милях от гребаной ямы. Вместо этого спасал от верной гибели того, кто с первого дня знакомства страстно желал ему смерти – по возможности болезненной и точно насильственной. – Абруцци! Ты там уснул?! Вылезай, мать твою! Я не хочу шататься по темноте в поисках подходящего места для лагеря. – Не трогай мою мать! – привычно огрызнулся итальянец и полез вверх по бревну. Ти-Бэг, обвязавший вокруг пояса куртку и шнурками продливший ремень, только буркнул что-то неразборчивое в ответ. Скорее всего, о своей неземной любви к его матери. Когда импровизированный трос натянулся под немалым весом его спутника, жилы на лбу Теодора вздулись от напряжения. Спустя несколько мгновений Джон перевалился через край с рюкзаком вместе. Где-то на дереве трещала потревоженная их возней сорока, и Бэгвелл кинул в ее сторону недовольный взгляд, прежде чем приняться распутывать узлы и зашнуровывать ботинки. Благодарности от итальяшки он не ожидал и не хотел, и поэтому тяжеловесное Джоново «спасибо» застало его врасплох. Он неуклюже застегнул ремень не на те дырки, и его ответное «обращайся в любое время» съехало на странную скороговорку «обрщсявлбоеврмя». Ночью Ти-Бэг так долго сидел у костра, что Джон всерьез обеспокоился, что он там и уснул, и завтра придется зарывать в лесу окоченевший труп. Закрался в голову нежданный вопрос – а так ли он справедлив к своему невольному спутнику. Этой мысли, как и сегодняшнего дня, однако, недостаточно было для того, чтобы как-то изменить его отношение к Бэгвеллу. Чертов псих не раскаивался в насилии, совершенном им в отношении ни в чем не повинных детей, а человеческую жизнь он ценил столь же мало, сколь любой другой представитель homo sapiens – жизнь какой-нибудь приставучей мухи. И – как долго этот ходячий вредитель сможет прожить на свободе, к которой совершенно не привык? Это было последним, о чем успел подумать Абруцци, прежде чем усталый мозг окончательно вырубился. Ти-Бэг прокрался в палатку, когда морозец стал уже весьма ощутимо пощипывать за яйца, а почти потухший костер перестал греть. Его глодало неясное предчувствие, постепенно застывавшее твердой уверенностью, не давая заснуть. Наконец, он не выдержал и растолкал храпящего, словно духовой оркестр, Джона. – Бэгвелл, знаешь, если это только из-за того, что я лег на твою половину... – Тс-с-с... Утихомирься. Прохладный, лихорадочно сухой палец коснулся его губ ровно в том месте, где по верхней проходит желобок и разделяет губы условной печатью молчания. Джон отшатнулся. – Ну что тебе, извращенец?! – Я не настаиваю на своей точке зрения, но... Мне кажется, что дороги будут перекрыты к тому времени, как мы доберемся до Форт-Смита. Нас обложат, как зверей на охоте. Понадобилось некоторое время, чтобы сказанное целиком улеглось в сонном сознании итальянца. Потом он сел, облокотившись на колени. – Ну и что мне мешает бросить тебя и выбраться более или менее спокойно? Ти-Бэг не стал спрашивать, почему – сам понимал, что из них двоих он был более желанной добычей для федералов. Не стал задавать и риторических вопросов о том, кто из них двоих кому больше должен. – Мы могли бы... – Мы? Он проигнорировал язвительную, нарочно обидную иронию в его голосе. – Мы могли бы пересекать границы штатов в гробах. Под видом эксгумированных останков, которые перевозят доверенные люди по требованию родственников. Помнишь, как когда-то в Чикаго провозили алкоголь во время сухого закона? Надо же, а я думал, что ты только сквернословить умеешь... – А что мне мешает теперь послать тебя ко всем чертям и воспользоваться этим вариантом? – Почему ты меня спрашиваешь?! В темноте явственно ощущалась угроза. Как будто перед глазами то провисала, то вновь натягивалась огненно-лиловая нить. Потом Джон осознал, что это оптический обман – он просто перенапряг глаза, в полной темноте неосознанно силясь разглядеть изменчивое лицо собеседника. Ему всегда невыносимо трудно было предугадать поведение Бэгвелла – именно из-за того, с какой скоростью сменялось выражение глаз проклятого нациста. – Знаешь, Big Italy... Ты один раз уже заставил меня умолять. Давай на этом разе и остановимся, о’кей? Характер напряжения сменился, как течение в океане. Только Ти-Бэг догадался, что происходит, потому что в тот раз, о котором он упомянул, было кое-что еще, помимо религиозного аффекта, ярости, ненависти и смятения, что захватили Абруцци. Это самое «что-то» постоянно ощущалось между ними, заставляя остальных чувствовать себя не в своей тарелке, выбивая из привычной колеи Бэгвелла, вырывая из-под ног Абруцци почву, лишая привычной уверенности в себе. Самого Ти-Бэга это стремало только поначалу. Очень скоро это стало любимым его развлечением – доводить обычно спокойного, как танк, итальянца, как бы исподволь проходясь по его либидо. Теодор отодвинулся как раз вовремя, чтобы не получить по морде, предвосхитив реакцию Джона на испытываемые им самим же чувства. – Раз уж ты меня разбудил... (сдохни лучше сам) ... собирайся. Бэгвелл пожал плечами и отправился готовить завтрак, словно ничего другого и не ожидал. И Абруцци с раздражением поймал себя на ощущении неожиданной привычности, хотя привыкнуть за такое время категорически не мог. Два последующих дня переходов прошли почти в полной тишине. Бэгвелл по привычке изредка пытался шутить, но под мрачным взглядом своего спутника довольно быстро восстанавливал молчаливый нейтралитет. О мыслях, бродивших в голове Абруцци, он мог только догадываться, как тот, в свою очередь, не мог знать наверняка, что творится за насмешливыми глазами цвета ржавчины. Тем временем Теодор думал только о том, как выкрутиться из создавшейся ситуации. Он не доверял итальянцу, до сих пор не мог ему простить убийство единственного близкого человека и его сына. Он боялся Абруцци и по-прежнему с куда большим удовольствием оказался бы на другой стороне (Земли) Америки. Но его тянуло к нему. Чем именно Джон умудрялся его привлекать – непробиваемой ли верой в правила, силой или упорством, или же явной опасностью для окружающих – Теодор не смог бы сказать даже под пыткой. Он забавлялся, в каком-то извращенном восторге замирая, когда итальянец, в очередной раз задетый за живое, оказывался пугающе близок к грани, за которой обычно следует чья-то – точно не Джона Абруцци – смерть. И кровь вскипала адреналином, а он вслушивался в ее ток и ощущал себя живым. Джон был ему полной противоположностью, находиться рядом с ним было одновременно и интересно и – неизбежно – проблемно. Ти-Бэг все никак не мог решить, стоит ли овчинка выделки. И с каждым новым днем засыпал со все меньшей уверенностью в себе и своих силах, словно Абруцци, подобно какому-то чудовищу, высасывал эти силы, присваивая их себе. Но азарт – кто кого? – неизменно вдыхал в него новые силы и боевой задор на следующее утро. Можно было посмеяться – со стороны смотрелось так, словно эта чикагская шишка стала смыслом его существования... Тяжелый сорокапушечный флагман, вокруг которого вертится счастливый в своей легкости пиратский бриг – вот что всегда напоминали их отношения. И дело было не в том, чтобы достать, потопить, а в том, чтобы обойти в маневренности и искусстве ближнего и дальнего боя. Можно сказать, что Ти-Бэг был по-настоящему счастлив. Для него не существовало необходимости непременно выбирать. Только всякие абруцци и скофилды специально создают себе проблемы и ищут приключений на свои задницы. Бэгвелл просто живет. К слову сказать, лежавший рядом Джон Абруцци как раз искателем приключений на свою задницу себя и ощущал. Он ненавидел, когда впитанная с молоком матери мораль, собственные желания и чувство долга раздирали его, словно падальщики – загнивающее мясо. Чувство долга подсказывало, что надо бы сдать чертова извращенца полиции. Мораль в принципе восставала против существования чего-то, подобного Бэгвеллу. Но он был обязан Ти-Бэгу (тьфу, что за изврат – насильно совать кому-то яйца в рот![5]) жизнью. (Жизнью, дорогуша, а не чем-то еще.) Это тоже был долг. И вернуть его не так просто. (Растения всегда загнивают с корней...) Итак, долг гражданский и долг человеческий... Первый под напором второго бился в жестокой агонии, признавая полное свое бессилие. (Око за око – принцип пещерного человека, а не познавшего свет свыше...) Бэгвелл во сне перевернулся на бок и тихо ткнулся носом в небритый подбородок своего спутника. Шею согрело спокойное сонное дыхание. Он уже чувствовал его раньше и неоднократно удивлялся запутанным эмоциям, которые оно вызывало. Такой смеси домашнего уюта и жгучей, почти кислотной, похоти он не испытывал никогда. И дело было не в долгом отсутствии женщин, а именно в самом Бэгвелле. В этой его особой манере кривить в улыбке рот, спустив уголок книзу, в легкой, пластичной походке, в постоянно воспаленных глазах цвета выдержанного коньяка, во встрепанных темных волосах и тонких (умещавшихся в кольце большого и указательного пальцев) запястьях, которые смертельно хотелось заковать в наручники, в наглости, граничащей с безумием, в язвительной циничности на уличном лице – во всем том, что в совокупности своей являлось Теодором Бэгвеллом, и не могло представлять никого иного. Это все – злило, смущало, возбуждало, тянуло жилы и нервы, будило уже испытанное пару раз страстное желание порвать в клочья тонкий издевательский рот, сорвать с ублюдка шкуру изнутри и снаружи. Только это, блядь, был не выход. (Это страшный грех – то, чего ты хочешь. Неизмеримо больший, чем мужеложство. Но как же приятно думать о нем.) И чем же ты лучше, Джон Абруцци? Он вздрогнул. Раздумья перетекли в сон? Вопрос до сих пор потерянно плескался у него в голове, как тухлая вода в полупустом бурдюке, звучал с жестокой отчетливостью, с какой, наверное, звучал глас Архангела Михаила в голове девицы д’Арк лет пятьсот назад. – Но я не детоубийца, – нехотя проговорил он, глядя в глаза своему отражению. Во сне он часто смотрел в зеркало. Но сегодня впервые видел в нем не себя. – Но ты же убил Джимми, а? Бэгвелл не улыбался. Все, что выражало его лицо – это предельную усталость и жалость. Джон смотрел на него, не в силах отвести взгляд от тонкого лица с обводами бессонницы вокруг глаз, от глубоких складок вокруг рта. Он смотрел на него так, словно это был не безнравственный маньяк-убийца, не психанутый педофил и педик, норовивший опошлить все, что попадалось ему на глаза, а Коммодор собственной персоной, пришедший зачитать ему обвинительный приговор и сопроводить в ад. – Я же не знал! – Что именно? Что у меня есть любимый – единственный! – племянник? Что твой человек не захочет оставлять лишних свидетелей – даже если это ребенок? Эти вопросы и без того мучили Джона много дней кряду, едва не свели с ума, не давая оправдаться хотя бы перед самим собой. Теодор Бэгвелл (не имел никакого права обвинять его) во сне почему-то не смотрел в глаза, словно скрывал что-то, что не должен был заметить Абруцци. Скрывал... Страх. Нет. Больше, чем просто страх – наплывающее волнами ощущение жути. Ти-Бэг распахнул глаза и инстинктивно потянулся за оружием. Не обнаружив его, он затих. Ощущение жути исчезло, и он услышал кое-что, что заставило его окончательно проснуться. Далекий лай нескольких собак перекрыло шумом вертушек. – Абруцци... Шепота хватило для того, чтобы итальянец вынырнул из липких нитей кошмара и уселся, откинув спальник. – Слушай. Они замерли – уже вдвоем. – Кажется, они поняли, что мы где-то в заповеднике. – Нужно уходить. Палатку придется бросить, – Бэгвелл уже был в куртке и отстегивал полог. – Снег тает. До того, как тут все развезет, мы должны уйти как можно дальше, но сначала решим один вопрос. Что ты собираешься делать? Еще до того, как он договорил, Джон понял, что нужно Теодору – гарантии. Гарантии того, что он останется жив, когда они выйдут из леса. И он все еще не мог понять, как ему поступить. В конце концов, можно же было дать ему это (ложное) обещание и держать (в кандалах) постоянно рядом, контролируя каждый его шаг, пока он не научится ценить человеческую жизнь. Это значит – чертову Вечность! И ты это знаешь. – Бэгвелл... Знаешь, между нами много чего произошло... Последний протест захлебнулся в принятом решении. – Ты когда-нибудь думал о том, чтобы работать на кого-то? Даже – нет, особенно – в темноте было заметно, как насторожился Ти-Бэг. Как кошак, которого неожиданно застали за кражей печенки... Эта неожиданная мысль вызвала у Джона улыбку. Бэгвелл действительно походил на отощавшего помойного кошака. И, как и это животное, его хотелось подобрать, отмыть и посмотреть, что там, под грязью, за голодными глазами и диковатыми манерами. – Ты предлагаешь работать в твоей команде? – Что-то вроде того. Признаться, он не знал еще, что будет с ним делать. И отмахнулся от голоса логики, объяснив себе свое поведение экстремальными условиями. – Давай выбираться отсюда. Это было вроде обещания подумать, быть может, снизойти до предложения старшего спутника. Но оба они знали, что это такое на самом деле. Бэгвеллу не из чего было выбирать, и он понимал, что Абруцци это прекрасно осознает. Взаимная капитуляция.

* * *

... Они выбрались, выиграв у копов всего пару часов, но этого с лихвой хватило, чтобы оторваться еще больше. Абруцци позвонил своим людям, когда вдалеке показались вечерние огни какого-то клуба, и они встретились на CR-125 – неприметной сельской дороге, откуда уже почти ночью прибыли в Буневилль и сняли номер в гостинице на Аркадия-драйв. Немного одичавший в этом незапланированном походе Джон предложил засесть где-нибудь в гостинице, привести себя в порядок и как следует поесть, а потом уже обсуждать, что делать дальше. Они свернули в первый попавшийся придорожный мотель, в котором нашелся номер с двумя смежными комнатами. И пока Бэгвелл мылся (конечно же, паршивец проскользнул в душ первым), Абруцци пришлось задуматься над еще одной проблемой. Глядя на босса невинными глазами (что уже само по себе должно было навести на подозрения), Фред поинтересовался, что именно они намерены делать с чертовым извращенцем-педофилом. – Тебе непременно нужно это знать? – огрызнулся Джон, которого этот вопрос попросту застал врасплох. Фред заткнулся, пожав плечами. Но вопрос повис между ними, как обычно повисает пыль в комнате с застоявшимся воздухом даже после самой тщательной уборки. Она вскоре ложится на прежнее место, но непременно взметнется вновь, как только кто-то по ней пройдет или подует легкий ветерок. – Считай, что он может пригодиться, если придется иметь дело с особыми упрямцами... Секретное оружие на крайний случай. К тому моменту, как Ти-Бэг, заметно повеселевший и посвежевший, вышел из ванной, Джону практически удалось убедить в сказанном шестерке и себя тоже. – Придумал, куда отправляться? – вопросил Бэгвелл. – Нет. Джон мрачно хлопнул дверью перед самым носом Бэгвелла, прекрасно осознавая, какое это детство. На раковине остались хлопья пены для бритья, во влажном воздухе аромат мыла мешался с легким, островатым запахом тела другого мужчины. А в висках вновь стучал вопрос: во что я ввязываюсь? Он крутанул краны, делая напор воды посильнее, дожидаясь нужной температуры. Из кармана брюк выпало что-то, звякнуло об пол. Он наклонился и поднял небольшой металлический жетон на цепочке, какие выдают в армии. Бэгвелл по приколу носил его на шее, но однажды вечером сорвал и бросил на землю в приступе раздражения, а Джон зачем-то подобрал и на автомате сунул в карман. Там не было номера, не было группы крови или имени, только надпись "Don’t push me!". Очень по-бэгвелловски. Ступив под душ, он закрыл глаза и, явно не осознавая, что делает, обхватил напрягшийся член ладонью, опершись второй рукой о скользкий кафель. Теплая вода била в плечо, по телу скользили тонкие ласкающие ручейки. Под кожей оголтело носились огненные саламандры. Ему не потребовалось много усилий. Еле заметно дрожа, Абруцци ткнулся лбом в стену, рядом с рукой, и глухо, прерывисто выдохнул. Утихомирилось только физическое напряжение – огонь, вот уже несколько дней заживо пожиравший его изнутри, продолжил бушевать, выжигая глаза и стараясь лишить разум останков рациональности. В тюрьме говорили, что Бэгвелл сводит своих сокамерников с ума за достаточно короткий срок, и что от него частенько отправляются прямиком в «психуевый» блок глотать таблетки счастья. Джон Абруцци этим россказням не верил, считая их выдумкой нацистов из группы Ти-Бэга, имеющей своей целью поднять авторитет лидера и нагнать страху на свежую рыбу. Но теперь, кажется, убедился в том, что заблуждался. И ведь ничего особенного Бэгвелл не делал... (Улыбался своей блядской улыбкой, да нагличал, ага.) Вместо ожидаемого и желанного облегчения душ принес только новое раздражение – струйки воды не смывали усталость, а противно впивались в кожу, забивая ее обратно, словно гвоздями, воздух сделался вдруг тяжелым, сырым, как ватное одеяло, забытое на перилах весенней ночью. Так что когда Абруцци вышел, в глазах Теодора он имел определенное сходство с мокрым дикобразом, жаждущим мести. Алабамец сокрушенно покачал головой. – Что?! – не сдержался Джон. – Будешь пиццу? Еще горячая... Некоторое время он сверлил Ти-Бэга взглядом, в котором при желании легко можно было прочитать, что он думает по поводу чертова извращенца и всех его треклятых предков до седьмого колена включительно. Но «чертов извращенец» даже не моргнул, только жилка пульсировала у него на виске, выдавая возбуждение. – Пиво есть? Это бурчание убедило Ти в том, что опасность миновала и можно говорить и двигаться. Он кивнул и повернулся к столу, не преминув отметить вопросительный (что-черт-возьми-происходит?!) взгляд Джейка, отложив его в память, чтобы вспомнить потом, если понадобится (убить) проанализировать ситуацию. Он откупорил бутылку и передал Абруцци вместе с большим куском пиццы. – Ну и куда же можно двинуться дальше? Он старательно избегал коротенького «мы», не желая лишний раз злить вспыльчивого и скорого на расправу итальянца. Грубо говоря, Джона можно было считать и американцем с его ростом под два метра и откровенно чикагским снобизмом, но для Ти-Бэга, воплощенной отрыжки американской глубинки, он все равно оставался макаронником. – Во Флориду. – Что, будем загорать на пляже, пока нас копы не найдут? Абруцци искоса посмотрел на О’Коннели. Тоже мне, выискался шутник... – Нет, мы сядем в самолет и полетим в дом одного очень хорошего друга. – О... Хороший друг означал, что Джону по-прежнему доверяют и предоставляют убежище с самого верха. – Но почему не на Корсику? – Я справедливо полагаю, что там меня будут искать. – А на Багамах мы... Что нам... – Каким маршрутом, Big Italy? Вроде бы Бэгвелл говорил негромко, но болтливый, как большинство итальянцев, Фред (да, американское имя не делает тебя американцем) заткнулся, когда прозвучал этот хриплый, чуть тягучий голос. Абруцци в который уже раз с неудовольствием отметил, как легко и охотно замечают и слушают люди Теодора Бэгвелла, если он дает себе труд открыть рот. Лучше бы для других целей открывал! Он потер виски, глаза, пытаясь сосредоточиться на вопросе. Признаться, и правда актуальном. – Ну, я думал о дороге вдоль побережья... – По десятой магистрали? – Бэгвелл почесал затылок, отчего стал похож на чомгу[6]. – А тебе не кажется, что на интерстейтах[7] нас будут искать в первую очередь? – Поедем окружными, через Теннеси? – Да ну нах... – поморщился Бэгвелл. – Фред, тащи сюда ебучую карту, надо глянуть дороги. Джон уже почти открыл рот, чтобы сказать, что не потерпит, чтобы в его присутствии так выражались и тем более – распоряжались его людьми, и ничего не сказал, сообразив, как смешно будет выглядеть. Позже он ему это припомнит. Когда придумает, как. – Ладно, твои предложения? Ти хмыкнул на обращение Джейка. – Второстепенные и третьестепенные дороги через Баптистский университет Уошито, дальше на Гринвилль... Миссисипи. Алабама. Там еще юго-юго-восточнее, и мы в благословенной Флориде. О, карта! – он вырвал сложенный в несколько раз лист из руки Фреда. – Ага. Миссисипи можно безболезненно пересечь по шестнадцатому... Нет... Вот лучший маршрут, – его палец заскользил вдоль артерий страны. – По сто шестнадцатой – двадцать третьей выезжаем на семьдесят первую, а там по двести семидесятой федеральной до пятьсот тридцатого интерстейта и городка Пайн Блафф. Ну, и дальше по шестьдесят пятой и восемьдесят второй, через Коламбус и Таскалузу до Монтгомери, и дальше – по триста тридцать первому хайвею на десятый интерстейт до Джексонвилля, а там уже по девяносто пятому вдоль восточного побережья до самого Форта Лаудердейл. Ти-Бэг сунул карту под нос Джону, выглядевшему так, словно ему дали по башке отрезом трубы. – Слышь, фрик, а ты откуда это все знаешь? – выдал Джейк, избавив босса от необходимости издавать какой-либо невнятный звук вместо членораздельной фразы. – Он из Алабамы. Абруцци все же справился с залившим его спонтанным потоком информации. – Ладно. А как мы будем пересекать границы штатов? Если следовать нарисованному тобой маршруту, получается, что у нас на пути их три. Ты, помнится, предлагал кое-что, пока мы выбирались из леса. Насколько это осуществимо и что для этого нужно? Бэгвелл задумался ровно настолько, сколько требовалось для того, чтобы проглотить кусок пиццы и запить его пивом. – С гробом довольно удобно. Нам понадобится пара бумажек с разрешением на эксгумацию трупа и перевозку его во Флориду. Ну, это уж по твоей части... Абруцци против воли хмыкнул. – Действительно... Со связями в Чикаго, находясь в Арканзасе, достать пару липовых бумажек. Ага. Что может быть проще? – Ладно, ребята, – Джон поднялся. – Хватит расслабляться. Времени у нас в обрез. Бэгвелл послушно встал, прихватил со стола пару бутылок и исчез в направлении кровати, совершенно справедливо рассудив, что его вмешательство тут ничем не поможет. Джон Абруцци наверняка будет счастлив избавиться от сомнительного удовольствия лицезреть его тощую вездесущую задницу хоть на время. К вечеру следующего дня у них возникла проблема: за столь короткий срок не представлялось возможным добыть документы и разрешения на два мнимых гроба с останками так, чтобы это выглядело правдоподобно. – А что будет, если попытаться пересидеть основной стрем среди копов и дождаться изготовления второго документа? Ти-Бэг, после двадцати четырех часов сна явно соображавший лучше остальных, посмотрел на высказавшего эту мысль Фреда и покрутил у виска пальцем. – Нас обнаружат. Четверым довольно трудно скрыться в какой-то паршивой гостинице в незнакомом городе. Разве что заберемся в канализацию и станем выходить по ночам, как крысы. Наша Америка – воистину страна добрых соседей... Джон согласно кивнул. – Бэгвелл прав. – Парни, оставьте нас ненадолго вдвоем... О’Коннели и Конильо вопросительно взглянули на босса. И на том спасибо. Абруцци качнул головой, и они вышли. Ти-Бэг старательно закрыл за ними дверь. – Я сейчас задам тебе один вопрос, только постарайся меня за него не убить... – пояснил он безо всякой надобности. Нервничал. И как раз эта его нервозность и заставила Джона воспринять спокойно услышанное далее. – Ты мог бы пару дней потерпеть меня в одном гробу с тобой? Ничего другого он от (пидора) Бэгвелла, в общем-то, и не ждал. Он медленно – от ботинок до макушки – осмотрел Теодора, миллиметр за миллиметром, заставляя того чувствовать себя диковинным зверьком в клетке, потом кроликом перед удавом, прикидывать, насколько зря было высказано это предложение и не пристрелят ли его прямо сейчас. Но почему-то с завидным упорством возвращалась мысль о том, что проще поделить один гроб... Было что-то улыбчиво-мрачное в этом словосочетании – «один гроб на двоих». Неожиданно притягательная, пугающая истина. Номинально говоря, оба они – трупы в случае чего. Словно еще в Фокс Ривер некто спустился с небес или, скорее, поднялся из преисподней и связал их одной нитью, чтобы потом смеяться над своей шуткой, наблюдая, как они переплетают эту нить, путаются в ней все больше и больше. Джон вздрогнул. – Если подобная ноша покажется мне слишком тяжелой, я просто вышвырну тебя из машины, – предупредил он, сдаваясь. Бэгвелл ухмыльнулся, меж разомкнувшихся губ скользнул кончик языка, заставив Джона усомниться в правильности своего выбора. Вечно с этим извращенцем всякая ерунда в голову лезет! Лучше об этом не думать и идти собираться... Ти-Бэг проводил итальянца насмешливым самоуверенным взглядом, никак не соответствовавшим царившей в его душе неразберихе. В отличие от Абруцци, он отлично понимал, что сейчас между ними происходит и чем может грозить любому из них, а если не повезет, то и обоим сразу. Если Теодор мог заставить себя начать жизнь с новой страницы, перечеркнув прошлое, то в способности Джона поступить так же он сильно сомневался. Сколько бы Ти-Бэг ни спасал эту макаронную задницу, сколько бы ни сделал для общей пользы, начиная с момента, когда умудрился полоснуть его по шее, для Джона всегда будет важно первое впечатление. По мнению итальянца Бэгвелл сидел совершенно заслуженно, и более того – ошибкой правительства было приговорить его к пожизненному заключению, а не к электрическому стулу. А разве ты уже не умер? Теодор до крови закусил губу, справляясь с подступавшей истерикой. Солоновато-ржавый привкус на языке несколько отрезвил его. Джон по каким-то, ему одному ведомым, причинам не убил его до сих пор. И с каждым днем вероятность того, что не убьет и в дальнейшем, возрастала. По сути же, терять ему было нечего. И жить тоже незачем? Как бы не так. Жить он любил и сдаваться так просто не собирался. Только насчет езды в одном гробу с Абруцци имел смутные сомнения. Ох, ладно. Хорошо смеется тот, кто последним дунул... Им понадобилось еще некоторое время, чтобы арендовать машину, подходящую для перевозки гроба. Но к вечеру следующего дня они смогли покинуть Буневилль и направиться по семьдесят первому шоссе на юг. До границы можно было не особенно беспокоиться, и они с Джоном устроились по обе стороны длинного ящика, пафосно украшенного черным крепом и розетками из атласа. Бэгвелл не очень понимал, зачем это было сделано. Особенно если учесть, что им пришлось для достоверности перепачкать все это в земле. По его мнению, напротив, стоило найти где-то облинявшую ветошь и воспользоваться ею. – Ну, святоша, молись, чтобы ни одному копу не взбрело в голову поднять крышку. Птичек в гнезде две вместо одной, и я вряд ли смогу со значительной долей достоверности притвориться твоим скорбящим родственником-некрофилом, не пожелавшим расстаться с любимым тухлым дядюшкой даже в гробу. Абруцци сумрачно посмотрел на него, на минуту внушив даже мысль избавить всех от проблем и выпрыгнуть из машины самостоятельно, но потом действительно достал четки и стал перебирать их, чтобы успокоиться. Теодору всегда были интересны эти приступы религиозности, так не вязавшиеся с жестоким, вспыльчивым нравом Джона. Напоминало средневековых воинов, замаливавших после битвы грех смертоубийства... – Интересно, Бэгвелл... Ты когда-нибудь затыкаешься? – Когда сплю – определенно. Второй, еще более мрачный взгляд, уже явно содержал в себе настоятельный совет заснуть немедленно. Воздух в кузове показался вдруг настолько густым, что Ти даже подумал, что сейчас задохнется. Пожалуй, достаточно издеваться над беднягой Джоном, если у него так плохо с чувством юмора... Он кивнул, послушно уселся в уголке, обняв колени, и через минуту действительно дремал чуткой дерганой дремой, когда каждый неожиданный всплеск света кажется взрывом сверхновой, и каждый звук, выбивающийся из уже привычного фона, слышится так ярко, что кажется, будто прямо в голове пальнула зенитка. Мафиози некоторое время наблюдал за ним, потом сжал в руке крест и зашептал молитву, незаметно для самого себя мысленно переносясь в тот день, когда родилась его дочь. Сильвия была так смущена, что первенец – не мальчик, хотела даже извиняться, но увидела, как муж, дрожа от волнения, берет на руки комок пеленок и вопросительным взглядом смотрит на сморщенное, красное личико. Боже... В первые недели Николь казалась ему каким-то инопланетянином, непонятно почему появившимся в их жизни. Он все никак не мог уложить в голове, что это он – ее отец, что это несуразное создание когда-нибудь вырастет в такую же красавицу, как Сильвия... – Джонни, мы подъезжаем к дорожному посту. Стук в переборку, отделяющую их от передней части машины, заодно вырвал из дремоты и Бэгвелла, и он уже открыл крышку гроба. – Давай, полезай, – скомандовал Ти. Сам он с удобством расположился сверху и закрыл крышку. Если это и были обещанные сто семьдесят фунтов алабамского мяса, то они были весьма ощутимы только поначалу. Потом Теодор сместился, приноравливаясь, и стало легко и даже удобно, к удивлению Абруцци, считавшего всегда, что два мужика в тесном пространстве уместиться не могут. Нос лежавшего сверху пришелся куда-то на уровень шеи, и Джон вновь с удивительной четкостью уловил чуть влажное, горячее дыхание на коже. Вот же засада! Этому засранцу удалось, ничего особо не делая и не прибегая (он был в этом уверен!) ни к каким фокусам, вызвать в нем желание. Снова. Ебануться. Я же не какой-нибудь траханный педик! Попытки взять себя в руки привели только к тому, что он, заострив внимание на своем состоянии, только больше возбудился. Достаточно, чтобы это почувствовал лежащий на нем Ти. По крайней мере, Джон был уверен, что невозможно было это не почувствовать... Но Бэгвелл никак на это не отреагировал, и итальянец вскоре опомнился – вполне естественно, лежа впритирку... Получается, что патентованный тюремный пидор даже не обратил на это внимания, а он – человек семейный – зациклился? Тоже нормально... Это он сейчас так решил. Но когда им попался объезд, и им пришлось пыхтеть в гробу два часа, чтобы ненароком не облажаться, нарвавшись на патруль, он пожалел, что не выкинул Теодора из машины раньше. Джейк любовно огладил гроб, представляя, каково боссу сейчас с неприятным ему человеком там, внутри. Что-то в этом было от мрачного юмора далеких ирландских предков О’Коннели... Хлопнув дверцей, он вернулся за руль, мельком взглянул на Конильо. Тот явно нервничал. А сам Джейк был спокоен, даже стал насвистывать песенку. Не каждый день удается положить босса – хоть и друга детства – в гроб. Маленькое – а удовольствие... – Если нас попалят, я Джона сам урою, – мрачно констатировал Фред, запивая капсулу вайвекса[8] колой. – По-моему, еще слишком рано колесами закидываться, – добродушно попенял ему Джейк. – Да пошел ты!.. Затаскивая в кузов тяжеленный ящик, Фред до крови защемил большой палец – первая фаланга быстро расцвела дивной фиолетово-багровой опухолью и отчаянно ныла и дергала при каждом неловком движении. Словно в палец запускали слабые электрические разряды. О’Коннели насвистывал “Come on baby light my fire”[9], пока они лавировали по залитому дождем шоссе, объезжая торопящихся выбраться из города в конце недели. Наконец он замолк, хмуро выруливая на вторую полосу за каким-то шутником, у которого на заднем бампере было выведено люминесцентной краской: ЛЮБЛЮ ТОРГОВЦЕВ БУЛОЧКАМИ. – Добрый день, сэр, – приветствовал он пузатого копа, прятавшегося под плащ-палаткой. Коп явно устал и мечтал лишь о кофе с пончиками и хорошо прожаренном бифштексе. – Документы, – буркнул он неприветливо. С документами был полный порядок, но уставший фараон хуже тещи, это знает даже младенец. – Что везешь? Он цедил слова неохотно, явно не желая расходовать лишнюю энергию под конец рабочего дня, и так сверлил взглядом Фреда, что у ирландца возникли сомнения в удачном исходе их затеи. – Одна леди, сэр, из Флориды просила привезти труп своего родственника, ну, значит, чтобы он поближе к ней был... Куда только девался лощеный чикагский выговор – Джейк басил и немного гнусавил, настоящий потомок многих поколений докеров Нью-Йорка... Он сунул копу под нос соответствующий документ, и пока толстый представитель закона, одышливо пыхтя, разбирал каракули в неярком вечернем свете, обернулся к напарнику. – Послушай, если ты сейчас пересрешь и все испортишь, нам уже точно не жить. Обоим. Он говорил еле слышно, но итальянец поспешно кивнул в знак того, что все понял. О’Коннели мог казаться компанейским, незлобивым, рубахой-парнем, но он умел убивать быстро и бесшумно. – Труповозы, значит... Фараон поморщился и вернул документ двумя пальцами, словно боялся испачкаться, махнул рукой – проезжать. – Как отъедешь достаточно далеко, сверни с дороги, – пробормотал Фред, отирая пот со лба. Желание опорожнить мочевой пузырь за время остановки стало совершенно невыносимым, и Конильо благодарно улыбнулся, когда напарник кивнул. – А с Джонни что будем делать? Постучим? – Выпущу их, когда остановимся... Ирландцу затея босса нравилась все меньше. Если бы он знал, до какой степени все это не нравится Абруцци, вопрос о дальнейшем совместном путешествии оказался бы для Ти-Бэга весьма спорным... _______________________ [4] Одна из основных католических молитв. «Агнец Божий, грехи мира принявший на себя, помилуй нас...» [5] Прозвище Ти-Бэга (Tea Bag) в переводе со сленга также имеет сексуальный подтекст: по названию одной из форм орального секса со стимуляцией яичек. [6] Чомга – или Большая поганка (лат. Podiceps cristatus), вид водных птиц из семейства поганковых. [7] Interstate (англ.) – шоссе, пересекающее границы нескольких штатов на своем протяжении. [8] Вайвекс (vivex) – сильное успокоительное, гасящее приступы паранойи, тревоги. Не отпускается без рецепта врача. [9] Light my fire – песня группы The Doors Джимми Моррисона.