Anomie

В этот раз – взъерошенные, чуть взбудораженные – они вылезли из гроба, как только Джейк его открыл и напоказ расселись как можно дальше друг от друга. Даже Бэгвелл оказался не готов к тому, что Джон будет так реагировать на вынужденную близость. Итальянец, ахха. Темперамент у них, видать, наследственный... И вот – сопи теперь тут, в своем углу, гадая, что Абруцци сделает в первую очередь: убьет или изнасилует. К своему удивлению, Ти обнаружил, что ситуация его забавляет, почти увлекает. Ему нравилось доводить Джона еще в тюрьме, но там это было и в половину не так занятно, как здесь, сейчас. Где-то он слышал, что людей, склонных к риску и искусственному созданию ситуаций, угрожающих здоровью или жизни, называют адреналиновыми маньяками. Выброс адреналина в кровь для них – все равно что хорошая дорожка. В Бэгвелле начал просыпаться азарт, тяжело, но неукротимо, словно разгонялся товарный состав. И не в азарте одном было дело. Динамит марки «Абруцци» был сделан хорошо, мастерами своего дела. Он был упакован в оболочку показного равнодушия. И внутри этой оболочки вне досягаемости для внешней непогоды до времени хранились ненависть, ярость, неутоленное желание и еще что-то жгучее, неотвратимо разъедающее оболочку изнутри, слой за слоем. И у Бэгвелла не было названия для этой субстанции. Зато Джон мог бы дать этой кислоте название, если бы в данный момент был способен анализировать свои поступки. Но все, что он пока мог – это продолжать соскальзывать в ненадежную горячую хмарь и стараться удержаться на грани, сохранить остатки благоразумия. Прошло два часа. Дождь прекратился. Пахло мокрой дорогой, пылью, тем особым вечерним пряным запахом, от которого кружится голова и так тянет совершать маленькие безумства. Шум в ушах никуда не желал уходить, заглушая порой даже звук мотора. А когда все же спадал, слышно было, как за рулем поет Джейк. Он пел всегда, сколько Абруцци его помнил: в душе, на кухне, за рулем. В любое время, относительно свободное от дел, или даже за делом, О’Коннели что-то насвистывал, бормотал себе под нос, а то и горланил вовсю. В их компании его прозвали Маэстро – так эта кличка и осталась за ним по сей день. Еще некоторое время спустя машина остановилась, затем поехала вновь, Фред открыл маленькое окошко в стенке и передал им колу, кофе и гамбургеры в промасленном пакете. – К девяти будем в Коламбусе. Останавливаться? – Нет, – буркнул Абруцци. – Еще через пару часов лучше остановиться в Таскалузе. Бэгвелл внимательно посмотрел на спутника, но ничего не сказал, и бесполезно гадать, о чем он может думать. Джон был почти уверен в том, что Теодор сам не всегда в курсе этого. Можно, конечно, спросить, но итальянец сильно сомневался в том, что получится ответ именно на этот вопрос. Он вздохнул и осторожно отодвинул плотную занавеску. Хорошо было бы остановиться в Коламбусе, но им нужно спешить... Джон скомкал пакет с обертками от гамбургеров и сунул его под подушки гроба. Бэгвелл только успел убрать за ящик подставку с бумажными стаканчиками, как оказался бесцеремонно затолкан в тесное пространство. Абруцци плюхнулся сверху и захлопнул крышку. – Джон, ты меня раздавишь, боров! – возмущенно захрипел алабамец. Джон быстро зажал ему рот ладонью. Ти, если бы мог, рассмеялся бы, хотя ситуация к этому явно не располагала. Со стороны – если бы кто-то мог их видеть – это наверняка выглядело забавно. А ему вскоре стало не до смеха. Оба они ни хрена не видели в темноте, но зато осязательные ощущения включились в полную силу. Свежий аромат оструганного дерева, жирный дух промасленной бумаги, мускусный запах друг друга... Теодора едва заметно затрясло от этого букета, ему очень сильно хотелось выползти прочь, пока до Абруцци еще не дошло, в чем, черт возьми, дело. Он даже дернулся, повинуясь безотчетному порыву, но Джон тут же вдавил его обратно, убрав, впрочем, руку от его лица. – Эй, Big Italy, полегче... Бэгвелл заткнулся, не договорив и боясь шелохнуться. Итальянец с такой силой сжал его горло, что не то, что говорить – дышать стало невозможно. Теодор тихо захрипел, хватая воздух ртом, пытаясь оторвать от своей шеи стальные пальцы. Наконец Джон отпустил его, сообразив, что агония привлечет куда больше внимания, чем нужно. – Видите, сэр, тут только означенный гроб... И Бэгвелл и Абруцци – оба замерли. Последний – в до того неловкой позе, что это даже чувствовалось. Ти опустил руку ему на загривок, заставляя опуститься и упереться лбом в лоб. – А могу я посмотреть, что в гробу? – Сэр, простите. Я права не имею... Вам не следует этого делать, там ж мертвяк, вонища... Лежащие в гробу «мертвяки» изо всех сил напрягли слух, гадая, что происходит снаружи и что им придется делать в следующий момент. Бэгвелл по привычке нервно облизнулся, попутно мазнув языком по губам соседа, но оба не обратили на это никакого внимания. – К тому же, моя клиентка будет иметь полное право подать на вас в суд, – решительно продолжил Джейк. – Сами понимаете, богатая женщина, свои причуды... – Что... – одними губами обозначил свое изумление Абруцци. – Т-с-с-с, – Ти-Бэг на автомате коснулся его рта своим. Захлопнулась дверца, заурчал мотор полицейского форда, а потом и катафалк тронулся с места, и лежать в тесном ящике стало еще невыносимее. Абруцци не шевелился. Бэгвелл мог только гадать, сколько ему еще осталось жить, прежде чем чертов итальянец выпотрошит его, как рождественскую индейку. Но вместо этого услышал скрип, по лицу пробежался сквознячок. Джон вылез и потянулся за кофе. Руки у него дрожали. Обошлось? Ти не торопился покидать гроб. Он все еще не мог поверить в то, что мафиози просто сел на пол, не глядя на него, и пил кофе, прикрыв глаза. На самом деле он уже всадил нож тебе под ребро, и это предсмертная галлюцинация. – Бэгвелл, ты решил остаться в гробу? Могу тебе это устроить, если хочешь. Озадаченный еще больше, Ти-Бэг вывалился из ящика и опустил крышку. В слегка приоткрытое окошко бил теплый ветер. Бэгвелл чувствовал себя почти дома. Он и был дома... Sweet home Alabama[10]... В Таскалузу они прибыли незадолго до полуночи. Ко всеобщему удивлению, Абруцци потребовал два раздельных номера. Бэгвелл справедливо предполагал, что его отправят в один из этих номеров с Фредом или Джейком, и даже заранее готовился терпеть занудного параноика Конильо. Он ожидал даже, что утром окажется запертым в номере, пока эти трое будут улепетывать, предварительно сдав его полиции. Но он оказался совершенно не готов к тому, что последовало за поспешным ужином. Джон выпроводил своих шестерок вон и с такой силой захлопнул дверь, что задребезжали стекла в окнах, а со стены шмякнулась и разбилась какая-то картина в дешевой раме. Итальянец вернулся и, не говоря ни слова, отобрал у Бэгвелла пиво и отставил бутылку в сторону. Ти, признаться, наблюдал за всем этим без излишнего энтузиазма, и когда Абруцци резко, за грудки поднял его с кресла, в глубине души всколыхнулся противный липкий страх, как когда-то, много лет назад... – Джон? Снова увидев его глаза так близко, он подумал о том, насколько они холодны. И совсем невозможно прочитать, что будет дальше. Неизвестность вызвала у него такое ощущение, словно к сердцу приставили трубку и теперь высасывали его прямо в вакуум. – Джон, что... Поцелуй оказался жестоким укусом, и рот наполнился гадким, солоновато-медным привкусом. Джон буквально вмял его в стену, сильно приложив затылком и лопатками. Ти-Бэг обхватил его запястья, чтобы не упасть, хотя прекрасно понимал, что вряд ли даже просто пошатнется, будучи придавленным этаким медведем. На смену страху и неуверенности волной накатило горячее, какое-то ватное возбуждение, от которого к лицу прилила краска, заложило уши. В голове только одна мысль – что я делаю?! – металась в панике из угла в угол, подталкиваемая гормонами. – Что ты делаешь?.. Он вцепился в Джоновы плечи, беспомощно обвисая у него в руках, когда следующий (укус) поцелуй пришелся в шею – туда, где всегда было так сладко чувствовать чужие губы, язык, руки... Вместо ответа итальянец швырнул Бэгвелла на кровать, молча стянул с него одежду, все так же молча перевернул на живот... От растерянности он уже даже не вырывался, хотя запоздало забившаяся во всем теле паника грозила перерасти в нечто более масштабное. А потом возможность бежать пропала, и он сдавленно всхлипнул, закусив губу. Боль он всегда переносил с большим трудом, а Джон буквально вломился в узкое, сухое отверстие, не озаботившись не то что смазкой, а хотя бы предварительной растяжкой. Да и с чего бы, действительно? Теодор тихо заскулил, пытаясь вырваться, отползти подальше от раздирающей внутренности боли, но Абруцци уже сам остановился, сжав его бедра, тяжело переводя дыхание. Ти-Бэг глубоко втянул в себя воздух, пользуясь полученной передышкой. Если уж вас насилуют, постарайтесь расслабиться и получить удовольствие... В кожу впивался язычок молнии джоновых джинсов, мешая отвлечься и хоть немного расслабить скрученные незваным вторжением мышцы. А все тело уже жгло и тянуло изнутри – одновременно от желания и болезненного неудобства, пришедших на смену боли. Удивительно, он даже соскучился по этим ощущениям... Наконец он не выдержал, подался назад, сжав в кулаках покрывало. – Ну, давай уже, паскуда!.. Абруцци, еще мгновение назад размышлявший, зачем вообще это сделал, хрипло выдохнул, толкаясь вперед, и звучно шмякнул яйцами по тощей заднице Ти. Этот шлепок прозвучал в тишине неестественно звонко и подействовал примерно как выстрел – на спортсменов на старте. Смешно, но до сих пор Бэгвелл и не представлял себе, что можно трахаться так – молча, с дикой остервенелой злобой долго сдерживаемого желания, не думая ни о чем, кроме ерзающих под кожей ледяных и огненных мурашек, сгорая в лавине растопляющей сознание похоти и адреналинного прихода, заставлявшего воспринимать каждое движение, каждый шорох с обостренной, почти болезненной ясностью. И – хотеть все больше, несмотря на отголоски боли в давно отвыкшем от подобного теле, огнистые всполохи перед глазами и жесткие пальцы, оставляющие синяки по всему телу... (О, да, детка...) Теодор двинулся вперед, вынуждая партнера забраться за собой на кровать, выгнулся, обхватил собственный отяжелевший член, сжал, потирая между пальцев головку... Тихо уже не получалось – ну так и хрен с ним! Полузабытые ощущения беспомощности, беззащитной покорности восхитительно подстегивали, разгоняли кровь, заставляя Ти-Бэга по-кошачьи рычать, все сильнее впиваясь (когтями) пальцами в постель, и стонать в локоть, помня о бумажных стенах мотелей и чьем-то самолюбии. И все больше заводя этого кого-то, заставляя вдалбливаться глубже и сильнее... Новой вспышки боли Бэгвелл не заметил. По бедрам уже скользила чуть вязкая теплота, пахнущая медью, и движения Абруцци стали легче и стремительнее. Он то вдавливал Теодора в отчаянно скрипящую кровать, то тянул на себя, выворачивая нежную кожицу за измазанным кровью членом. Задохнувшись криком, алабамец задрожал, неравномерными толчками выплескивая семя себе в ладонь и на покрывало, и сзади эхом откликнулся тяжелым удовлетворенным вздохом Джон, добавляя тягучие жемчужные разводы к багровеющим потекам на бедрах Ти. Еще миг и оба (умерли) замерли, переводя дыхание, один – стиснув зубы на собственном запястье, второй – запрокинув голову, ставшую замечательно легкой и пустой, как всегда бывает, когда избавишься, наконец, от навязчивой мысли, настойчиво сводившей с ума на протяжении долгого времени. Кровать протяжно застонала, когда Абруцци переместился вперед, заставляя Бэгвелла вытянуться на сбитом покрывале. Где-то у дороги лаяла собака. Это «вуфф! вуфф! вуфф!» звучало так, словно пес специально сверялся с секундомером. Как набат придорожной церквушки в городке, где кто-то умер... Джон чувствовал, как этим лаем его все глубже продавливает в огромное ватное одеяло. Он не мог припомнить, когда секс настолько приятно, настолько полно выматывал. – Интересно, ты в курсе, что на свете есть такая вещь, как презервативы? Хриплый, неестественно спокойный голос Бэгвелла взрезал одеяло и насильно выдернул итальянца в действительность. Теодор столкнул его с себя, сполз с кровати и, пошатываясь, направился в душ. До сознания Джона медленно доходил тяжелый запах в комнате, намешанный из мускуса, пота, семени, крови и дерьма... Он заставил себя подняться, включить свет и открыть окно. Покрывало неспешно впитывало последние – алые и белесые – капли. Поморщившись, он сдернул пришедшую в негодность тряпку с кровати, убедился, что простыни все же остались чистыми, и сам направился в душ, совершенно забыв, что там уже находится Ти-Бэг. И очень удивился, когда тот попросил его убраться и потерпеть хотя бы несколько минут. За матовыми стеклами кабинки ни черта не видно, но по голосу можно было понять, что его обладателя трясет. Наверное, если бы Джон Абруцци не мчался с такой скоростью, убегая от укусов собственной совести, он вообще никогда не попал бы в Фокс Ривер. Но здесь, в Алабаме, она наконец-то настигла его. И он сам вряд ли мог объяснить, отчего мучается – от того ли, что не покончил с Бэгвеллом раньше, пока была такая возможность, или оттого, что причинил ему боль, а может, оттого, что нарушил собственные же правила... В любом случае, когда он выбрался из душа, причина его терзаний уже спала (или притворялась мертвой) и наверняка видела что-то приятное, судя по улыбке, блуждавшей на губах. Необходимость что-то говорить, как-то действовать отпала на неопределенное время. Итальянец тяжело опустился на свою половину кровати и даже не удивился тому, что вскоре Теодор уткнулся носом ему в шею. Медом ему там намазано, что ли?.. Бэгвелл проснулся сразу, как всегда, мгновенно перейдя от сна к бодрствованию. За окном царила маловразумительная серая дымка. Поморщившись, он встал, оделся, достал блокнот, карандаш и некоторое время сосредоточенно писал. Потом положил вырванный лист на свою подушку, вскинул на плечо легкий рюкзак и вышел, тихо прикрыв дверь. Ночь уходила легкими, летящими шагами, волоча за собой рваное покрывало теней, и вдоль хайвея солнце вызолотило туманные ручейки, плывущие над метелками и низкими кустами. Теодор достал из смятой пачки сигарету и поднес к чуть заметно дрожащему кончику огонек зажигалки. Вообще-то он не курил. Но иногда самым правильным было покрутить между пальцев бумажный цилиндрик, уминая табак, чиркнуть спичкой или крутануть маленькое колесико, наполнить легкие дымом и медленно выдохнуть, чувствуя, как приятно кружится голова с первой затяжки... Из тумана выдвинулся здоровенный утес трейлера, и Теодор махнул рукой. Отлично. Если дальнобойщики и брали попутчиков прямо на дороге, то рассчитывали на общество, а он сейчас явно нуждался в разговоре хоть с кем-нибудь. О чем угодно, только не думать, что делать теперь. – Привет, – сказал Ти-Бэг, забрасывая в кабину рюкзак. – Меня зовут Том. Мне надо в Бирмингем. – Удача твоя, парень. Я буду проезжать в пяти милях от северной окраины. Земляк? – Да. Родился там, – он пожал ему руку и захлопнул дверь. Водителя звали Джеральдом Тайлером Скоттом. Среди своих он был известен, как Джи-Тай. Он был женат уже восемнадцать лет и очень любил жену, двоих детей и пса Раффа. Высокий, толстый и очень болтливый – довольно обычная картина для водителей трейлеров. Но зато он довез своего попутчика почти до места, не задавая лишних вопросов. Бэгвеллу не привыкать было развлекать водителей попуток, он мог одновременно поддерживать беседу и думать о чем-то своем, потому что это его не касалось. А сейчас ему, как никогда, было о чем подумать. Случившееся ночью было для него своего рода дополнением, неизбежной составляющей затеянной игры, не сказать, чтобы совсем неприятной. Но он хорошо осознавал, что Абруцци с одинаковой вероятностью мог искалечить его или убить. Он знал – если из Бирмингема рвануть в Канаду или Мексику, теперь Джон не станет его искать сам, просто пошлет своих людей, чтобы избежать возможного искушения. Он мог вернуться, как и обещал. Он хотел вернуться. Никогда бы не подумал, что склонен к мазохизму... Джон, не открывая глаз, привычно потянулся ко второй половине кровати, еще не успев толком проснуться и обматерить себя за эту (и когда успел, в самом деле?) привычность. Но на месте неугомонного психа не оказалось – вместо этого под рукой хрустнула бумага. Мимолетом в голове пронеслось воспоминание о старой игре, в которую они любили играть с женой и детьми на Рождество. Они прятали свои подарки где-нибудь в доме, и наутро каждый из них получал от других небольшой листочек с квестом, помогавший в поисках. Почему он об этом вспомнил? Жену и детей ему теперь удастся увидеть нескоро, если вообще удастся. Наверное, дело в этом. Он перечитал записку. «Уехал в Бирмингем. Встречаемся около двух дня в Монтгомери, на выезде по шоссе 331.» Почерк у Бэгвелла оказался неожиданно красивым – четким, убористым, с размашистыми закорюками в некоторых буквах. Джон попытался припомнить, что могло заставить Теодора так поступить. ... а ты его убил... Нашел время навещать покойных... Абруцци сердито скомкал записку. Стук в дверь заставил его подобраться. Натянув брюки и нащупав в кармане куртки «питон», он потянул ручку. В коридоре обнаружился небритый Фред с двумя стаканчиками кофе. Если бы его босс был на это способен, он немедленно провозгласил бы Конильо ангелом. – Слушай, Джонни... Он немного замялся, и Абруцци воспользовался этим, чтобы взять один стаканчик себе. – Заходи. – М-м... А где Теодор? – Мы одни. – Собственно, мы с Джейком тут подумали и решили, что лучше тебя самого спросить... Зная излюбленную манеру подчиненного подходить к разговору издалека, словно скрадывая пугливого карибу[11], гангстер воспользовался этим, чтобы одеться, устроиться в кресле и даже отхлебнуть глоток от своей порции утреннего напитка. Тот оказался дурно сваренным, передержанным, но хотя бы не растворимым. – Нам просто интересно, чего ты потащил с нами этого психа... Он ждал этого вопроса. И до сих пор так и не придумал, что можно на него ответить. – Может, пока его нет, мы тихо смоемся? Правда, Джонни. Ты ведь сам его терпеть не можешь. Абруцци криво усмехнулся – его люди отлично знали своего босса. Слышно было, как на стоянке у мотеля припарковался мощный «харлей». Под лампой летала очумелыми кругами муха, и Фред невольно следил за ней взглядом, загипнотизированный очевидной бессмысленностью этого маршрута. Удивительное свойство человеческой психики – еще минуту назад Джон подумывал о том, чтобы дальше двигаться без Теодора, особенно с учетом произошедшего этой ночью и отсутствия гарантии того, что это не повторится. Но как только разговор об этом завел кто-то, кто не относился к их с Ти-Бэгом внутреннему противостоянию... Откуда ни возьмись, выполз самонадеянный червячок противоречия и уселся у хозяина на плече, хамски улыбаясь невидящему его Фреду. – Я решил, что он может быть нам полезен. – Джонни, мы с тобой давно друг друга знаем, да? Вот ты мне и скажи, по дружбе, чем может быть для нас полезен убийца с нестабильной психикой? Сколько раз он сам задавал себе этот вопрос? Десять? Двадцать? Сто? – Я обязан ему жизнью. Думаю, причин доверять ему у меня примерно столько же, сколько для того, чтобы не доверять. Что бы, интересно, я сделал еще пару недель назад, если бы кто-то сказал мне, что я буду защищать Бэгвелла? А что он вообще сделал бы с любым, кому пришла бы в голову нелепая идея предположить, что он вообще может трахнуться с мужиком? Мысль за мыслью навели его на воспоминания о прошедшей ночи. – Выезжаем через двадцать минут, – сообщил он севшим голосом, пытаясь отделаться от воспоминаний. – Следующая остановка в Монтгомери. Фред пожал плечами. Если уж Абруцци что-то взбредало в голову, с выбранного пути его мог свернуть разве что тайфун. – Приворожил он тебя, что ли... – проворчал он в спину боссу, направившемуся в ванную. Приворожил... Скорее уж, свел с ума! В самом деле, иначе бы он согласился с Конильо. Мрачно уставившись на свое отражение в зеркале, Джон выдавил на ладонь крем для бритья. Бэгвелл очень быстро становился обсессией. Словно был неведомым чудищем из историй Марди Гра[12], которое сбежало из свиты барона Самди[13] и каждый день по кусочку смаковало его привычный мир, подставляя мрачную мозаику своего. Старые добрые реакции замещения, только вместо учебника – временные отрезки по двадцать четыре часа... Из соседней комнаты донеслась мелодия «Весны» Вивальди. Сотовый. Целую минуту Джон боролся с иррациональной уверенностью в том, что это Бэгвелл, сдавший их копам. Но у Бэгвелла не было и быть не могло этого номера. И, конечно же, это оказался тот, кого он меньше всего хотел сейчас слышать. Закон мироздания. – Мы организовали для тебя гидроплан. Можешь воспользоваться домиком известного нам человека. Он стоит удаленно, на побережье. За едой придется плавать на катере в город. – Спасибо. – Благодарить будешь потом. Когда все утихнет, мы переправим к тебе семью. Сильвия... Дети... Фактически предел мечтаний! – Что я должен буду делать? – Ну что ты за человек?! Разве мы не можем сделать тебе маленький подарок на Рождество? Это семейный праздник. А мы ведь семья... Подарок. К Рождеству... Джону почему-то казалось, что его с завидным упорством загоняют в ловушку, но он не мог понять, ни кто загонщики, ни что это за ловушка. Когда он дал отбой, ощущение, что его травят, только возросло. К тому моменту, как они покинули мотель, Джон был почти готов убить любого попавшегося под руку. Бэгвелл задержался на кладбище ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы провести рукой по прохладной шероховатости камня, стиснуть зубы и решительно выкинуть память о прошлом из головы. Оглядевшись, он направился прямиком к аптеке. Фармацевт за прилавком в этот ранний час явно скучал в ожидании посетителей. И он очень огорчился, что Теодору понадобилось всего несколько флаконов с антисептиком, пара тюбиков смазки и упаковка шоколадных батончиков. Когда тридцатилетний Патрик Каллахан вручил все это покупателю, тот вежливо поблагодарил и ушел, оставив его вздыхать от тоски и с ужасом думать, как вернется вечером в пустой дом, будет готовить себе еду и смотреть запись матча «Ред Сокс». Как ляжет в пустую постель и в конце концов уснет, мечтая, что на следующий день в аптеку заглянет хорошенькая Мэгги Керлз и купит у него пачку презервативов. А он будет так же, как сегодня, смотреть ей вслед и в сортире, сжав своего дружка, будет вспоминать, как юбка туго обтягивает ее упругую попку... Ти-Бэг, насвистывая, направился к ближайшему фаст-фуду и скользнул в кабинку мимо провонявшего потом и мочой забулдыги, пытавшегося разобраться, где пол, а где – потолок. Много времени приведение себя в порядок не заняло. Потом он долго смотрел на свое отражение. Зеркало пересекала длинная трещина. Все оно было засижено мухами, а углы – съедены грибком. У них было похожее дома... Когда он тебя увидит, наверняка пристрелит, как бродячего пса... Лучше уж так, честное слово... Лучше так, чем отправляться сейчас в полную неизвестность, тем более что он совершенно не знал, куда идти. Мир почему-то начал казаться слишком большим. Сейчас, он понимал, была отличная возможность добровольно сдаться копам. Отступить. Вернуться в тесный сетчатый садок, чтобы больше никуда и никогда из него не выходить. В конце концов, визит вежливости миссис Холландер был нанесен первым делом... Нет. Джимми сказал это в его голове, и голос прозвучал так ясно, словно брат был рядом. Запах, стоявший в сортире – кисловатый, застойный запах блевотины, мочи и ржавых кранов, – вдруг показался ему совсем невыносимым, и он поспешно выбежал на улицу, дверью сшибив на пол давешнего пьяницу. В попутке он задремал, и ему даже приснился сон. Он сидел перед скетчем, лежавшим на столе. На скетче был изображен Теодор Бэгвелл в возрасте тринадцати лет. А потом он потянулся за ластиком и начал стирать себя с белой, чуть ноздреватой (по такой особенно хорошо рисовать акварелью) бумаги. Дедушка Фрейд бы сейчас на тебя порадовался, старина... Ластик еле слышно шуршал, приятно пахло нагревшейся от трения резиной, как когда-то в детстве, когда ему случалось устроиться в относительном одиночестве и рисовать: модели авто и самолетов, оружие, каких-то стремных монстров, но чаще – шаржи на родных, соседей, учителей и однокашников. Джим, случалось, страшно скандалил с его сестрой и матерью. Ему хотелось, чтобы у кузена была возможность выбраться из окружавших его стираных и все равно серых простыней, постоянного запаха виски, пива и перегара, матерного ора и череды чужих дядек. А матери нужно было, чтобы Теодор бросил школу и пошел работать. Тот и сам понимал – нужно работать, если хочешь выжить. И каждый раз, когда мать принималась ворчать, завидев карандаш в его руках, послушно закрывал тетрадь. Пока не сбежал... Ластик шептал... Изображение исчезало, уступая место другому изображению – все тому же Бэгвеллу. Но у него уже была седина в щетине, а лицо бороздили складки и морщины, и в глазах поселилась настороженная ирония. Я могу быть любым, Джонни. Каким нужно. А ты? – Приехали, мистер. Мне дальше сворачивать. – Спасибо, что подбросили, – Ти-Бэг улыбнулся, выпрыгивая из прицепа. Он помахал рукой попутчику и огляделся. До условленного места оставалась пара кварталов. Он прошел их молча и быстро. Абруцци (если, конечно, он там) наверняка рвет и мечет – не стоит злить его еще больше... Они его дождались. Там, где и договаривались, у самой черты города. Взвинченные до предела шестерки и их внешне спокойный, невозмутимый босс. Доеду до Флориды живым и не разобранным на кусочки – могу считать себя родившимся с серебряной ложечкой во рту... Брошенный Джоном красноречивый взгляд только подтверждал теорию о возможном распылении одного гипотетического Бэгвелла на вполне реальные атомы. – Абруцци, я... – В машину, – процедил итальянец. За его спиной Джейк протянул руку Фреду, требуя свой выигрыш в пари. Теодор, конечно, был маньяком, но не настолько, чтобы дожидаться, пока деньги будут выданы О’Коннели. Поэтому он молча развернулся и направился к катафалку, попутно жалея, что нет никакой возможности запереться от взбешенного агрессора в гробу до самого конца поездки. Впрочем, зная Абруцци, Теодор понимал, что гроб – весьма условная и ненадежная защита. Хотя это безусловно избавило бы Джона от лишних хлопот. Дверца захлопнулась с таким звуком, что Бэгвеллу показалось, что ему на голову рухнул по меньшей мере «Апач»[14]. Он нервно облизал губы, только собрался внутренне, чтобы заговорить, как оказался вновь прижатым к стенке, что, учитывая размеры машины, было не очень удобно... – Ты что себе позволяешь, стервец?! – Джон... убери... клешни... – прохрипел Теодор, борясь за каждый глоток воздуха. Итальянец немного ослабил хватку, давая ему возможность договорить. – Мы же цивилизованные люди, – Ти-Бэг потер горло. – Мой кузен был единственным дорогим мне человеком. И я считаю себя вполне вправе навестить его могилу. И не тебе меня в этом упрекать, кстати говоря... Не считая того, что вас никто не заставлял меня ждать. Абруцци, тяжело дыша, отпустил его, оперся обеими руками о стену, замыкая жертву в круг. Взгляда Бэгвелла – прямого, обвиняющего взгляда собственной совести, в любой церкви преследовавшей его с распятия, – он не смог вынести и опустил голову, в очередной раз поражаясь, как легко этому паршивцу удается найти именно те слова и произвести именно те действия, которые – единственные – и могли ему помочь избежать немедленной (смерти) расправы. Отголоски эмоций и ощущений этой ночи мешали думать рационально. Джон уже смутно понимал, почему лучшие аналитики и киллеры получаются из тех, кто избегает секса. Условный двойной стук в стену не сразу увязался с тем, что означал: трогаемся. Машина дернулась, и оба – Абруцци и вслед за ним Бэгвелл – покатились на пол. Плечо Джона точно ожгло, Теодор, судя по чертыханью, тоже приложился о гроб – только бедром – и свалился на спутника сверху. Больно было обоим, особенно ударившемуся макушкой Джону. Мгновение они, пыхтя, приходили в себя, машина набирала скорость, слышно было, как за стенкой Джейк за что-то обложил Фреда матом и врубил джаз на всю катушку. Им там явно было не до того, что происходило в кузове... Кто из них первым пересек невидимую границу, установленную в первую ночь в палатке и так неожиданно нарушенную так мало (пропасть) времени назад? Джон ни с кем, наверное, еще не целовался так – стараясь подавить, смять, полностью подчинить своей воле. Нравится тебе? Так – нравится? Словно подтверждая его мысли, Теодор протяжно застонал, потираясь о него всем телом, насколько возможно вообще было в этой тесноте. Абруцци с некоторой иронией подумал, что это безумие – трахаться в машине, когда едущие в кабине в любой момент могут открыть окошко, когда на дороге может оказаться очередной патруль... Неужели Теодор этого не понимает? Заглянув ему в глаза, он увидел – понимает, прекрасно понимает, и его это только еще больше заводит. И, кажется, это было заразно. Он обхватил его крепче, подмял под себя – уже не столько зло, сколько выплескивая скопившееся за утро напряжение. Молния злобно взвизгнула, перекрывая на мгновение голос Лары Фабиан – Фред таки умудрился переключить радио. Бэгвелл нетерпеливо укусил Абруцци в шею, привлекая его внимание к единственному, что сейчас имело значение. Забавно, он даже смазкой исхитрился где-то разжиться... Прохладный, чуть вязкий гель ничем не пах и не очень приятно холодил напряженный член. Джон размазал остатки, откинул в сторону тюбик и вогнал Бэгвеллу сразу до упора. Похоже, доставшее уже его ощущение привычности с этим человеком становилось его проклятием. Вне зависимости от того, что они делали вместе. Эта мысль неожиданно привела Джона в ярость. Жадно чавкнул, заходив в узком отверстии, распаленный болт. Ти-Бэг, читавший настроения партнера по глазам и понимавший его, кажется, лучше кого бы то ни было в жизни, послушно подался навстречу, выгнулся, обхватив его ногами за талию. Даже если ему и было больно, он никак этого не показал. Что, черт возьми, он делает?! Ощущения стали ярче, и мыслепоток просто захлебнулся в них. Хорошо изучив Абруцци за последнее время, алабамец, конечно же, понимал, что позволить ему во время секса думать о чем-то, кроме самого процесса, скорее всего – верная смерть. В чем-то он был до смешного предсказуем. Трогательно, если бы не... Думать стало некогда и совершенно невозможно. Ебануться, как он это делает?! Для Ти, отлично владеющего своим телом, это было несколько непривычно, почти пугающе дискомфортно. Джейк отвоевал, наконец, себе свой джаз обратно. Трахаться под энергичную перебранку ударных и саксофона оказалось забавным... А потом он уже не помнил, что играло. Не так много времени спустя Теодор выполз из-под Джона, сцепив зубы. – Носовой платок есть? Привалившись спиной к гробу, все еще пытаясь прийти в себя, Абруцци машинально ощупал карманы и протянул Бэгвеллу сложенный вчетверо платок. – Спасибо, – пробурчал Теодор, пристраивая кусок ткани где-то в промежности под удивленным взглядом Абруцци. Джаз за стенкой сменился ритм-энд-блюзовой композицией, машина икнула, переключаясь со второй передачи на третью. – Флорида! – радостно донес до сведения пассажиров О’Коннели. В машине уже давно было дико жарко и пахло потом, гамбургерами – сейчас вот еще и спермой. Интересно, что именно думает наш вспыльчивый итальянский друг по поводу происходящего? Уж наверное – ничего хорошего... Абруцци молчал, глядя в пол. Пока Ти-Бэг возился с носовым платком, он успел застегнуть брюки и нацепить на лицо свою любимую непроницаемую маску, которую Теодор уже успел от всей души возненавидеть. В голове у него бродили мысли самого невеселого содержания. Впрочем, ничего удивительного, если учесть, что прямо у него на глазах по кирпичику рушился казавшийся таким незыблемым мир. Мир, в котором он понимал самого себя и свои желания и поступки. Словно островок здравомыслия тонул. И ему вовсе уже не хотелось придушить проклятого алабамца, чтобы навсегда забыть неприятную саркастическую ухмылку, нацистские замашки, наглость, граничащую с безумием, тонкие губы и нервные руки. И то, каким (Ради всего святого! Вот так и сходят с ума...) чертовски узким и горячим он был там. Наверное, этот день мог бы стать последним днем Теодора Бэгвелла, если бы не тревога, поднятая Фредом и оказавшаяся впоследствии ложной, которая заставила их забыть на время обо всех неурядицах, спрятаться в гробу и замереть, напряженно ловя звуки, доносившиеся снаружи. Ни Теодор, ни Джон потом так и не поняли, как это случилось. Оба уснули прямо там, в гробу, и мирно проспали до самого Форт Лодера...

* * *

У Сильвии никогда не возникало ни малейших сомнений в отношении мужа – с тех самых пор, как тот начал ухаживать за ней со свойственным ему упорством и грубоватой прямолинейностью. Он никогда не давал повода к подозрениям или недоверию, но этот его звонок поставил все с ног на уши... – Джон, я не понимаю... Что ты мог забыть на Багамских островах, если у нас есть возможность лететь на Сардинию? – Дорогая, у нас мало времени. Давай воспользуемся им с толком. Она явственно уловила те особые нотки – нетерпеливого неудовольствия, которые появлялись у Джона, когда он делал что-то, что было ему неприятно. – Через некоторое время наш общий друг сможет устроить вам с детьми перелет ко мне. Будь к этому готова, но не раньше, чем через месяц-другой. Щелчок отключения связи. Гудки. Никакого прощания, ни слова любви. В этом был весь Джон. Она уважала его, признавала его право на молчание и собственные законы, ценила то, что он делал для нее и детей. Но всегда, где-то в самом уголке ее сердца, таился страх – рано или поздно Абруцци мог совершить ошибку, которая поставит их под удар, как бы сильно он их ни любил... Что она сможет сделать тогда? Как защитит детей? Что с ними станется, если однажды Джон промахнется? Этот страх точил ее изнутри вот уже десять лет. И сегодня вылился наружу, оглядывая все вокруг голодными желтыми глазами. – Мамочка, кто звонил? Ненасытный взгляд страха остановил свое блуждание на вошедшем в кухню маленьком мальчике, и Сильвии удалось обуздать себя, загнать чудовище туда, откуда оно выползло, и старательно запереть за ним дверь. Она едва не со словами благодарности подхватила сына, усадила на колени и обняла. Прикосновение к его маленькому тельцу, пахшему вечерним молоком с печеньем и чистым запахом детского пота и шампуня придало ей сил. – Это папа звонил. – Он приедет? – Нет. Но мы, наверное, скоро отправимся к нему. – Здорово. Он обещал мне рыбалку... – Когда? – Ну когда нас возили к папе, а потом мы жили у дяди Филли... – Мистера Фальцоне, – автоматически поправила Сильвия. – Ну да. Помнишь? Ну как объяснишь маленькому ребенку, что Филипп – вовсе не рождественский ангел, и тогда они с сестрой были на волосок от смерти? Еще год, и дети начнут задавать вопросы. Правильные вопросы. И трудные. И что она им скажет? – Помню, Джонни... Она узнала об этом случайно. Джон Абруцци и Антонио Фибоначчи еще были лучшими друзьями и часто вместе пили пиво и смотрели футбольные матчи в гостиной. А она, тогда беременная маленьким Джонни, напевала себе под нос, готовя пасту на кухне. Муж обычно не подходил к телефону, пока транслировался матч, и она привычно сняла трубку. Не успела ничего сказать, но и тихо положить трубку на место – не смогла тоже. Она стояла посреди ослепительно белой кухни, не в силах ни вздохнуть, ни шелохнуться. И слушала... – ... надеюсь, ты понимаешь... – ... Сильвия скоро родит, и я не хотел бы... И потом, если я буду делать это с Фибоначчи, и он проколется и сдаст кого-то из нас, ты знаешь, что будет? – Но если мы заметим, что он ненадежен, мы потом можем убрать его. – ... я запомню... – ... дам тебе несколько человек. – Хорошо. – Я на вас рассчитываю. Сильвия положила трубку на место, заслышав короткие гудки отбоя. Вернулась к столу, автоматически продолжив нарезать из теста длинные полосы. Джон вошел несколько минут спустя с пустыми бутылками в руках. – Нам надо поговорить. Она так тихо это сказала, что Джону едва удалось ее расслышать. Он посмотрел на нее. Уголок рта дернулся вниз. – Когда Тони уйдет. Вечером он все ей рассказал. По крайней мере, все, что мог и что имел право рассказать собственной женщине – это она понимала. Потом они занялись любовью, и после этого у обоих осталось ощущение, что что-то изменилось, словно возникло новое звено, связавшее их еще крепче. Больше разговоров о работе Джона она не заводила... – Поздно уже. Почему ты не спишь? – Мне не хочется. Почитаешь нам сказку? У Сильвии не было настроения читать сказки. Но она взяла книгу и повела сына наверх, в их с Николь комнату. Высказать Джону все, что сейчас распирало ее изнутри, она еще успеет, и ему придется это выслушать, хочет он того или нет. Теодор, обхватив колени, сидел на теплом песке, наблюдая, как огромное красно-рыжее карибское солнце катится в море. Он до сих пор пытался как-то уложить в голове события последнего месяца, осмыслить, чтобы решить, наконец, что-то для себя. И в первую очередь – что делать дальше. Абруцци удалось его удивить. Вместо того чтобы убить или оставить в Форт-Лодере, послав на все четыре стороны, итальянец взял его с собой... – Останешься с нами. Он отпирал дверь, замок не слушался, и тон от этого получился какой-то приказной. – Я не имею ни малейшего желания расхлебывать последствия, если ты кого-нибудь убьешь и тебя поймают. Рано или поздно какой-нибудь умник задаст тебе вопрос о том, где я могу находиться... Теодор не стал ехидничать. Не время. Оба они прекрасно понимали, как хорошо порой умеют думать копы, которые вряд ли будут церемониться с беглым маньяком. – И как же ты собираешься объяснить тот факт, что я остаюсь здесь? – Моим людям достаточно знать, что у меня на тебя планы. Какие – им знать совершенно необязательно. – Ты же понимаешь, что я спрашиваю совсем не о твоих людях. – А они действительно могут захотеть тебя использовать при случае. И скорее всего, после этого тебя уберут. Бэгвелл прочитал это в его взгляде так же ясно, как читал всегда. И снова ничего не сказал... _______________________________ [10] Sweet home Alabama (англ.) – Алабама, дом родной... (Песенка, которая кем только не перепевалась.) [11] Карибу – в Европе Северный олень (Rangifer tarandus). Единственный представитель рода Северные олени (Rangifer). Живет в северной части Евразии и Северной Америки. Ест не только траву и лишайники, но и мелких млекопитающих и птиц. В Евразии северный олень одомашнен. Дикие северные олени, оставшиеся в основном в Америке — животные кочевые и передвигаются стадами, состоящими из тысяч или даже десятков тысяч особей. [12] Марди Гра (Mardi Gras – «жирный вторник») отмечается во многих странах мира во вторник, перед Великим католическим постом, предшествующим Пасхе. Это шумный и веселый праздник, подобие русской Масленицы. [13] Божество гаитянского пантеона Вуду (loa). На Гаити их насчитывается более тысячи. Самой дурной славой пользуется Барон Самди (Baron Samdi, Bawon Samedi, Bawon Sanmdi) или Геде (Gede), также его именуют Кладбищенский Барон (Baron Cimetiere) и Барон Креста (Baron La Croix). Это – дух смерти. Он стоит на перекрестках дорог и направляет души недавно умерших на путь в подземный мир. Барону также подвластны любовь, секс, а также непристойность, распущенность, невоздержанность и разрушение. [14] Первая группа вертолетов АН-64А (Apache) поступила на вооружение армии США в начале 1984 года. АН-64А, по мнению экспертов НАТО, является наиболее совершенным из всех боевых вертолетов, состоящих на вооружении стран Альянса. Он создан для борьбы с танками противника в условиях высокой насыщенности поля боя средствами войсковой ПВО. Свои задачи «Апач» может выполнять в сложных метеорологических условиях, условиях плохой видимости, днем и ночью.