Секрет в розовом саду.

1964 год, штат Песнильвания, США

— Молодой человек, вы не слишком юны для того, чтобы держать в руках подобные произведения? — строго заявила белокурая женщина с сединой на макушке, облаченная в черно-белую форму гувернантки уже лет так двадцать, в словах которой невозможно было не услышать явный немецкий акцент. Гретта Шнайдер — чистокровная немка, чье имя в этом доме звучит чаще, чем имена самих хозяев, выхватила из рук темноволосого кудрявого мальчишки, лет двенадцати, старую книжонку из семейной библиотеки семьи Стайлс. — Гарольд, в вашем возрасте положено читать, эти ваши, разноцветные журнальчики про выдуманных супер-героев. — Комиксы, — лениво протянул тот. — Именно. — Но я уже достаточно взрослый для того, чтобы читать про «Железного человека»! — Гарри спрыгнул с огромного дивана, на котором так беззаботно прохлаждался, пока Гретта со своими пыльными щетками не пришла в его комнату, размахивая ими во все стороны, и не испортила все впечатление. — И слишком юн, чтобы читать «Лолиту». Женщина спрятала книгу Набокова в самый дальний шкафчик, и пообещала себе, что будет ходить за сыном хозяев по пятам, дабы не распустить его. Но Гарри в свою очередь, был нисколько не обижен на нее или даже зол. Напротив, он был непременно рад тому, что она обратила на него внимание, и уделила хоть немного своего драгоценного времени. Потому что в этом доме до него никому не было никакого дела. Нет, это вовсе не означало, что этого непослушного мальчика, с янтарным цветом кожи, россыпью кудряшек на голове и всегда опрятно одетого в светлую рубашку, обычно заправленную в штаны, никто не любил. Если следовать этой странной логике, то в этом доме и его старшую сестру тоже не любили. Но ведь это было совсем не так. Их семью нельзя было назвать типичной для того времени и места, в которых они жили. По крайней мере, не все люди могли себе позволить смотреть цветной телевизор, что беспрекословно разрешалось делать одной маленькой капризной девочке, любимице матери по имени Джемма, восхвалявшей Мэрлин и британских «жуков»* или, например, покупать дорогие предметы одежды от французских модных домов, что особенно любила делать Патриция — мать двух ребятишек и жена богатого брокера, который частенько забывал дорогу ведущую домой, и сутками напролет проводил в штаб-квартире одной очень известной бизнес империи в солнечной Филадельфии, зарабатывая для своей семьи «хоть что-то». И в этом была проблема. Гарри страдал от нехватки мужского воспитания, которого, к несчастью, нельзя было купить, а ведь это для него было так важно. Он безумно завидовал тем, кто в его возрасте уже хорошо знал, какие цветы дарить девочкам, и как сконструировать миниатюрный военный самолет. И ему было вовсе неинтересно: какие платья будут модными в предстоящем сезоне, когда битлы выпустят свой новый альбом и сколько нужно продуктов, чтобы наготовить блюд на всю неделю, о чем так любила судачить Гретта, которая днем и ночью молилась на доброе сердце мистера Стайлса, много лет назад забравшего ее из Германии во время второй мировой войны. Гарольд чувствовал себя жар-птицей, заключенной в золотую клетку, которую обеспечила ему гувернантка, до коликов в груди боявшаяся выпускать его на улицу одного, чтобы дворовые хулиганы не научили воровать или курить. А за юную Джемму сердце особенно болело. Женщине вовсе не хотелось, однажды увидеть ее с запутанными волосами, пацификом на груди и табличкой в руках: «make love, not war». И каждый раз, когда он смотрел на домработницу, сестру или маму, которая даже своей близкой подруге уделяла намного больше внимания, чем родному сыну, он понимал, что ни одна из этих женщин, заполнявших почти все пространство в их доме, не могла дать ему того, чего он так хотел. Женщина не могла дать мальчику того, чем мог одарить его только мужчина — мужским воспитанием. Поэтому он часто говорил: «Лучше пусть, я буду беспризорником из Кентукки, но пить чай со своим отцом каждый вечер, чем родиться под счастливой звездой и напоминать себе о том, что у меня все-таки есть отец». — Мисс Шнайдер, позвольте ему читать все, что вздумается в его светлой голове. Рано или поздно он все равно узнает историю Гумберта и Лолиты, — юноша, чей образ украшала ярко-бирюзовая рубашка, покрытая поверх загорелого и подтянутого тела, потеребил чужие кудри. — От того и не хочу гасить свет в его ясной головушке этой непристойной литературой. Мистер Томлинсон, разве вы сейчас не должны быть с Элеанор и моей хозяйкой миссис Стайлс? — Я думаю, что этим двум и без меня не скучно. Держи, — Гарри улыбнулся, когда тот протянул ему новый комикс, чтобы гувернантка не злилась. — Спасибо. Яркое июньское солнце заглядывало в каждое окошко этого уютного и пустого дома с большим розовым садом, который в летнее время был семейным храмом и местом, где хозяева и их гости жарили сосиски на барбекю, запивая их холодным пивом или колой. Огромные деревянные скамейки с навесом, спасая от жары, величественно и быть может, даже по-хозяйски, расположились по всему периметру сада, частенько раскачивая всю семью до полусонного состояния. Здесь было не просто красиво, здесь было чудесно. Если бы Гарольд заранее знал, что пробежав неизвестно сколько за Джеммой, в попытке вернуть свой комикс, который она выхватила из его рук накануне, он увидит это, то никогда не позволил бы своей непослушной сестре сделать этого. Но было уже поздно что-либо изменить. Он стоял на пороге между домом и выходном во внутренний дворик, когда сестра, чьи волосы разлетались во все стороны, убежала черт знает куда, оставив его наблюдать эту картину. — А если я поцелую своего друга в губы, то это тоже будет считаться по-дружески или только девочкам разрешено так делать? — У тебя же нет друзей, Гарри, — подхватил мистер Томлинсон, который так же как и второй, застыл на мгновение, когда увидел, как губы миссис Стайлс и ее — той самой близкой подруги по имени Элеанор, красовавшейся в белом платье вышитому по самому последнему писку моды, соединялись в нежном и невесомом поцелуе, о котором никто не должен был знать, тем более — видеть. — Но суть вопроса ведь не в этом, да мистер...? — Луи. Можно просто — Луи. — Луи, вы не ответили на мой вопрос. Мужчина услышал шаги белокурой старушки, которая спешила, вероятно, закрыть глаза маленькому мальчику. Поэтому он оставил Гарри в одиночестве, да так, что тот даже не заметил, как мистер Томлинсон ускользнул из виду, так и не ответив на важный вопрос. — Разве я вас не учила, мой юный друг, что подслушивать взрослые разговоры, читать чужие письма или подсматривать за другими — это признак дурного воспитания? — она взяла его за руку, и повела за собой в гостиную. Они вошли в необычайно красивую светлую комнату с множеством дорогих картин на стенах и старых семейных фотографии. Гостиная осталась нетронутой с тех самых пор, как они переехали в этот дом. Быть может, только книг стало больше, а живых душ, болтавших о всякой всячине за чашкой чая, все меньше. Гувернантка усадила его на диван, вручив плюшевого медведя. — Учили, а еще вы меня учили тому, что любовь – это самое прекрасное чувство на земле. Так почему же вы пытаетесь от меня ее скрыть? — Такой любви как эта, суждено быть спрятанной от чужих глаз, к сожалению. И только на небесах знают, сколько лет, а может быть даже и столетий, понадобится людям, чтобы принять эту любовь такой, какая она есть и должна быть. Но, мой мальчик, на то воля Божья и человеческая глупость. Люди неспособны увидеть и понять то, что только сердцем можно почувствовать. — Но мама папу ведь любит? — Мама папу жалеет. Тишина, будто огромными облаками, повисла над ними. И женщине ничего не оставалось делать, как отдать ему то, что Гарри вовсе не ожидал получить — «Лолиту». — Вы разрешите мне это читать? — Знаешь, ты увидел то, что многие не хотят увидеть, — она присела перед ним на корточки. — И в твоих глазах нет ни капли отвращения. Здесь написано о любви: о такой же светлой и чистой, какой она и должна быть. — Но, какая разница кого любить? Главное — любить. — Я счастлива, что ты это понял. За окном было по-прежнему светло и птицы пели соловьиную песню где-то неподалеку. Весь дом пропах шоколадным печеньем, а в саду пахло алыми розами и любовью двух женщин. Мисс Шнайдер оставила его наедине с игрушечным медведем и «Лолитой». Она смотрела на них еще несколько минут, вздыхая и поправляя свои огромные очки, а мысли мальчика странствовали в океане мужской любви к запретному плоду. Гарри порой читал где-то между строк и понимал, что мама любит и с этим ничего не поделаешь. С влюбленными друг в друга людьми вообще ничего нельзя сделать. Их можно либо осуждать, либо ими восхищаться, и второе мальчику было больше по душе.

~*~

В своем дневнике мальчик писал: «Странный народ эти взрослые. Они пытаются скрыть от детей самое ценное чувство на земле — любовь. Всякую любовь: между юношами, между девушками, между теми и теми. И вместо того, чтобы с детства приучать нас к тому, от чего ни одно сердце потом не сможет ускользнуть, они наоборот это прячут. А потом всю жизнь боятся того, что мы станем не такими как все. Но взрослые не понимают того, что они сами делают других влюбленных «не такими как все», когда на самом деле все любящие сердца абсолютно одинаковы».