Секрет в розовом саду.

Многие люди говорят, что семья и семейные ценности — это святое, но большинство из них, как правило, состоят в разводе с теми, с кем клялись умереть в один день, а о том, какими бывают семейные традиции многие и знать — не знают. Гретта терпеть не может и не желает, когда люди говорят попусту. Вот поэтому, семья Стайлс знает, что такое семейный ужин каждую пятницу. Хотя, для многих этот день пролетает абсолютно по-разному. И это вовсе не значит, что филадельфийские вечера проходят именно так. Кто-то окружает себя толпой друзей, и подняв бокал пива, сидит в баре до поздней ночи. А кто-то садится в красный кадиллак и уезжает на выходные к близким родственникам. Пятничные вечера у всех разные, как и люди, впрочем. Просто женщина пытается создать иллюзию счастливой жизни без всяких изъянов в виде вечно занятого главы семьи и его жены, чьи губы тайно сливаются с представительницей прекрасной половины человечества каждое утро в розовом саду. — Луи, я не прошу ни денег, ни бриллиантов, — девушка обняла младшего брата за талию, положила вторую руку на плечо, и их тела соединились в танце. — Побудь с ним всего один вечер, а мы с Патрицией останемся наедине, пока Дэс не приехал. Ты же видишь, что Гарри скучно слушать наши девичьи разговоры, да и тебе не охота здесь сидеть. Пати боится, что он будет бродить от скуки, и снова увидит нас вместе. Надев на себя модное белое платье и непривычный для Томлинсона черный костюм, пиджак которого уже где-то валялся, они танцевали под голос француженки Пиаф, плавно передвигаясь по комнате, в которой и проходил семейный вечер. Яркий свет люстр разливался золотом над гостями и большим круглым столом, набитым едой французской кухни и вином. Это было что-то вроде тематической вечеринки, на которой все гости, будто сели в машину времени, и вернулись на двадцать лет назад в незнакомую им Францию. — А твоей Пати самой попросить лень, или она слишком занята своими разговорами? — Но ты же мой брат. — Элеанор, послушай, — они танцевали и улыбались, словно ничего, кроме танца, не происходит. — Я вам в няньки не нанимался. И вообще, я понятия не имею, зачем я согласился поехать с тобой. Неужели так трудно рассказать всем правду, забрать Патрицию с собой и уехать к нам? — Ах, — их губы оказались в сантиметрах друг от друга, — кажется, я поняла, почему ты не хочешь быть с ним наедине. — Даже не смей говорить об этом вслух, — Луи прошептал сестре на ухо и ушел. Лунный вечер уже давно сменил солнечный день, а роз в саду было уже практически незаметно. Заметны были, лишь очертания огромных бутонов, которые величественно склонили свои головы к земле в ожидании нового дня. Но на скамейке с навесом лежал еще один прекрасный цветок, чьи шоколадные кудри так по-взрослому смотрелись с белоснежной рубашкой. Луи сел рядом с Гарри тихо и осторожно, едва осознавая тот факт, что весь вечер ему придется провести с этим мальчиком, и он даже не знает, о чем с ним поговорить. — Так, когда ты говоришь, приедет твой папа? — Мама сказала, что он будет с минуты на минуту. Надеюсь, он успеет на чай с пирогом… Сказать, что Луи просто чувствовал себя не комфортно, все равно, что ничего не сказать. Они сидели в метре друг от друга, не чувствуя необходимости в беседе между ними. Их объединяло только то, что они оба ждали приезда одного человека. И то, что ветер щекотал их шейки, а скамья потихоньку раскачивалась. — Лолита ведь не любит Гумберта так, как любит её он. Смысл тогда любить того, кто тебя не любит? — спросил Гарри. Луи раз сто сказал «спасибо», черт знает кому за то, что он когда-то все-таки добрался до «непристойной литературы», и у них наконец нашлась тема для разговора. Правильно говорят: в знаниях — сила. — Людям нравится посягать на недосягаемое. Полюби один раз не взаимно, и тогда ты узнаешь, что значит повесить на себя камень и уйти с ним на дно. — Но, я не хочу оставаться на дне. Ниже опускаться ведь уже некуда. — Вот, поэтому у тебя есть один путь, и это путь — наверх. — Тогда, почему же Гумберт решил остаться на дне? — Потому что он любил свой камень, и жить без него не мог. Вокруг было ничего не слышно, кроме тишины. Луи и Гарри даже не пытались проникнуть в мысли друг друга, ибо они все равно размышляли по-разному. Быть может, Томлинсон думал в двенадцать точно так же, как и Гарри сейчас, а когда тому будет двадцать один, то его мысли станут старше. Но, какое сейчас это имеет значение? — Когда мама сказала, что вы учитесь в университете физики и радиоэлектроники, я не думал, что умеете рассуждать о любви. — Когда Элеанор сказала, что у ее возлюбленной есть маленький сын, я и вовсе не мог подумать, что ты будешь задавать мне такие вопросы. — Это та темноволосая девушка в белом, которая с моей мамой сидела здесь и… — он вопросительно поднял бровь. — Да, моя сестра. На улице было, к удивлению, тихо. Не было слышно ни одного чужого голоса, доносившегося из дома, что даже насторожило обоих. Казалось, что все и вовсе легли спать, но они оба хорошо знали, что это не так. Где-то неподалеку стоял фонарный столб, как высокий господин, установленный пару лет назад, который все-таки зажегся, и уютно освещал всю улицу. Свет тоненькими полосками ложился на лица Луи и Гарри, и они походили на восточный орнамент. Луи чувствовал себя намного комфортней. Разговор облегчил положение, снял груз с души, и завел их к секретному причалу, от которого не мешало бы уйти или как кораблю — уплыть, и как можно скорее. — А смогли бы вы сделать так же? — Гарольд ощутил в себе какую-то неизвестную ему ранее смелость, и его кудри мягко коснулись колен старшего мужчины, под предлогом «так теплее». Черт, только бы не встал. — Поцеловать девушку? — Нет, парня. — Это… — Секрет? — Да, это секрет. — Но, у нас нет секретов в розовом саду. — Теперь есть. Даже Зевс и Амур услышали молитвы этого мужчины, которыми всеми правдами и неправдами просил у небес того, чтобы это юное создание ничего не поняло. Надежды, как стрелы, были направлены на то, чтобы этот звездный мальчик никогда не узнал, о прошлой любви мистера Томлинсона к худеньким коленкам и пунцовым губам. Нет, и это не совсем то, о чем вы подумали. Голова мальчика по-прежнему лежала на коленях Луи, а нос повернулся в сторону паха. Мужчина зажмуривал глаза и внутри все дергалось от смущения, а второму было будто-бы все равно. Томлинсон и сам не знал, понимает ли мальчик, что он делает. Но в любом случае, это возбуждало и приносило дискомфорт одновременно. — Я обещаю, что никому не расскажу, честно-честно. — Гарри… Ты не мог бы слезть с меня? — Но мне так теплее, — тот обнял его за талию и носом прижался к чужому животу. «Блять», подумал про себя Луи. — Ладно, — ответил он. Тяжелым камнем на дне колодца лежало воспоминание Луи о его прошлой любви, которая была и радостью жизни, и глубокой раной на его сердце одновременно. Мужчина старался забыть то время, проведенное с одним восточным солнышком по имени Зейн которое, казалось, было самым лучшим в его жизни. Но холодные руки старшего сами тянулись к россыпи кудрей младшего, странствующих между грубыми пальцами. Луи вовсе не хотелось позволить себе повторить ошибку прошлого, но Гарри был прекрасен как сладострастная мука под покровом ночи. Он аккуратно гладил рукой его по голове, раскачиваясь на скамье, а второй сопел как малыш. — Можно вас попросить, Луи? — Пожалуйста. — Я, кажется, засыпаю… Вы бы не могли меня разбудить, когда папа вернется домой? — мальчик улыбнулся своей самой лучшей улыбкой. — Да, непременно, — он кивнул. Мужчине было неудобно сидеть, поэтому Гарри был не против лечь между чужих ног, и как виноградная лоза уютно сплести свои, где-то на другом конце скамейки. Это было довольно странно, что они оказались так близки друг с другом, едва познакомившись. И в то же время красиво, из-за этого сплетения, которое было похоже на цветочный натюрморт какого-нибудь итальянского художника-флориста. Луи пытался рассмотреть его со всех сторон, обращая особое внимание на тонкие пальцы пианиста и длинные ноги, которые смотрелись немного женственно. Он всеми силами пытался удержаться от слишком громких вздохов, выбрасывая все неприличные картинки из головы. Однако, это было не по силам. Силуэты людей, очерченные в окнах напротив, будто все в один голос кричали: «нет», а сердце твердило по-прежнему свое короткое «да». Луи уткнулся носом в кудри, которые пахли чем-то сладким, и гладил нежную кожу детской шейки, пальцами задевая воротник рубашки. Ему хотелось, чтобы этот ребенок вдруг почувствовал то же, что и он сейчас, а неожиданный поцелуй был бы пределом тайных невосполнимых мечтаний. Но этот день ему напомнит только мальчик с кудряшками и невесомый поцелуй в макушку. — Гарри! Гарри, там папа приехал, — женщина влетела в сад как ошпаренная, в надежде обрадовать сына. Но тот, свернувшись калачиком в чужих руках, спал как младенец. — Кажется, я немного опоздала... — Патриция, может, я отнесу его в комнату? — заявил Томлинсон, незаметно отдернув руку от шеи мальчика. — Я думала, он будет рад, — она растеряно взглянула на мужчину. — Да, конечно… Если вас это не затруднит. — Милая, поверьте, он рад. Только он сейчас спит, — Луи улыбнулся и попросил женщину провести его в дом. Это были удивительно тихие и теплые минуты, когда Луи так по-матерински прятал Гарри под одеяло, и спиной ощущал на себе взгляд настоящей матери, которая проводила его благодарными объятиями. Будь его воля, мужчина бы остался с мальчиком наедине, сидя на мягком стуле около деревянной кровати, наблюдая за детским сопением и неуклюжими движениями во сне. И позже, утром, они бы встретили рассвет за чашкой чая и просмотром нового выпуска «Том и Джерри», которых любят люди всех возрастов. Но, черт бы побрал эту реальность.

~*~

Когда Луи вернулся домой, оставив сестру ночевать в гостях, он погряз в прошлом, прокручивая в мыслях все события связанные с некогда своим восточным принцем. Он представлял себя и Гарри вместе, что считал достаточно плохой привычкой планировать все заранее. Но ничего поделать с собой не мог. Его окружала лишь темнота, которая, казалось, скрывала от всех то, что в Библии считается грехом. После того, как в постели стало слишком жарко, дыхание участилось, а в комнате несколько раз прозвучало имя «Гарри» в тот момент, когда Луи почувствовал долгожданную сладость, наполнившую его от головы до пят, он укрылся одеялом снов, отметив для себя, что только ночь способна по-настоящему погрузить человека в воспоминания.