Смотритель Маяка

Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать Антуан де Сент-Экзюпери

«Маленький принц»

Они столкнулись нос к носу, Джон не успел даже отшатнуться; не успел убраться куда подальше, будто его здесь и не было. Он был слишком поглощён, слишком втянут во всё это. К тому же он не предполагал, что разговор оборвётся так резко. Казалось, Майкрофту Холмсу ещё есть что сказать. Что-то завершающее и беспрекословное — что-то вроде «гони в шею этого проходимца Уотсона и наведи, наконец, порядок в собственной жизни, Шерлок». На лице Майкрофта тлело страдание, глубочайшее, сумеречное и больное. Он не удивился, увидев Джона за дверью, словно ничего другого не ждал — словно ждал именно этого. Он кинул скользящий взгляд в его сторону и молча проследовал мимо. Если и можно уничтожить кого-то на месте, то только так. Подслушиваете, мистер Уотсон? Джон тихо выругался. Подслушивал, тут уж ничего не попишешь. Хотя ещё час назад ему бы и в голову не пришло такое. Час назад, голодный и уставший до чёртиков, он шагал по вечерней улице, полной обнадёживающих огней, и думал лишь о горячем расслабляющем душе и кофе — крепком, не исключено, что с молоком и сахаром. Ещё он думал о Шерлоке — чем тот занят и ждёт ли его… В этот короткий час его жизнь была удивительно проста и, несмотря на усталость, легка; и мысли были просты и легки. Но он вернулся в неподходящий момент: дверь была приоткрыта (возможно, кто-то позаботился об этом нарочно), и имя, которое всё последнее время выжигало его изнутри — Кристиан, — произнесённое голосом Майкрофта Холмса, вмиг сковало Джона по рукам и ногам. Он замер у двери, весь свитый из напряженных, туго натянутых жил, не в силах сделать и шагу, потому что умер бы на месте, пропустив одно только слово… Майкрофт спускался по лестнице, ступая мягко, почти бесшумно, а у Джона в голове крутился вопрос: где его машина? Где чёртова колесница цвета непроницаемой тьмы? Почему она не стоит у самых дверей 221в, величаво поблёскивая в свете вечерних фонарей и окон? Вопрос едва ли уместный, но только на первый взгляд. На самом деле за ним много чего стояло. Например, ответ, который пришёл в голову Джона: Майкрофт в отчаянии. Он достиг такого его предела, что не допускал и мысли о привычном комфорте, пройдя свой крестный путь до квартиры брата пешком. Этот человек удивлял Джона всё больше. Жаль, что в его глазах он настолько ничтожен. Но в целом это, наверное, уже не имело значения. На минуту Джон затосковал о Маяке. Вот бы где очутиться сейчас! В простоте закатов и восходов. В маленьком доме, захваченном чужаком, для которого и Маяк, и море, и небо, и столпотворение созвездий на нём — всего лишь средство достижения цели, пусть и не самой плохой. Но это тоже уже не имело значения. Имел значение только Шерлок. И то, что услышал Джон сквозь приоткрытую дверь. * Джон входит в гостиную. Шерлок стоит руки в карманы. Он почти у самой двери, словно собирался куда-то идти, но передумал и замер на полдороги. Бледный, странно беспомощный и совершенно расстроенный. Не похож на привычного Шерлока, полного шпилек, претензий, самодовольства и нетерпимости. При виде Джона он вздрагивает, словно его застали врасплох. — Джон? Потом в его глазах мелькает догадка, и Джону больше нечего терять. — Я всё слышал, — говорит он. — Так вышло. Сейчас он должен сказать Шерлоку что-то важное, но Шерлок опережает его, и в его голосе — нескончаемые пласты вины. — Всё это правда. Всё, что Майкрофт сказал обо мне. — Шерлок ерошит волосы, тёмные кудри протекают сквозь длинные пальцы, и при всём своём трагизме, это бесподобное зрелище. Джон подавляет стон. Он так невероятно сильно любит его! — Ещё до нашей встречи с тобой я искал кого-то… квартиранта, соседа — чёрт знает, как это можно назвать! — чтобы вся эта неразбериха с Кристианом… не знаю… В общем… Я пытался найти решение, Джон! — восклицает Шерлок, оправдываясь. Он очень сильно нервничает и кажется даже напуганным. — Правильное оно или неправильное — тогда я был не в состоянии думать! Но… — Шерлок протягивает в его сторону руку, рука дрожит, и Джон задыхается от жалости к нему. — Но к тебе это не относится. Ты — это ты. При всей путанице, в которую я превратил свою жизнь, с тобой я был честен — во всяком случае, в том, что касается моих… — он запинается, — … моего отношения к тебе. И я не собирался прикрываться тобой, поверь мне! В его голосе — надежда, его глаза умоляют о прощении, и Джон намерен это прекратить. И он говорит совсем не то, что собирался сказать: — Десять лет назад я напился и переспал с сестрой. Пиво ударило мне в голову, понимаешь? Так что щит из меня дерьмовый. Шерлок смотрит непонимающе. Потом изумлённо. Потом потрясение ярко вспыхивает в каждой его черте. Джон видит это, и его сердце бьётся так сильно, что больно в груди. Шерлок не знает, что на это ответить. В нём кипят тысячи слов — котёл из тысячи разрозненных слов; но язык его будто заморожен. — Всё правильно, — говорит Джон без огорчения и печали. Огорчаются и печалятся, когда ждут чего-то другого; но разве в его случае можно ждать чего-то другого? — Что тут скажешь. Мне жаль, что ты потратил своё время на такого как я. Шерлок продолжает молчать. Но его мысль в это время работает чётко. Надо что-то делать, лихорадочно думает он, пока Джон добивает себя прямо у него на глазах. Надо срочно что-то делать. Не то чтобы Шерлок хочет спасти ситуацию — её не спасти. Она существует, и будет существовать всегда. С ней просто придётся смириться. Джон переспал со своей сестрой. О господи! О боже… Шерлок ненавидел инцест, всегда отрицал его и не находил ему оправдания. Слишком противоестественно, чтобы даже называться грехом, и при полном отсутствии ханжества и прочего чистоплюйства, в этом он был непреклонен. Но всё это совершенно не вяжется с Джоном, а когда речь заходит о таком человеке, как Джон, инцест становится преступлением. Последние десять лет Джон живёт с уверенностью, что совершил преступление, теперь Шерлок это понимает, и понимает, что с этим надо срочно что-то делать. И говорит первое, что приходит в голову: — Расскажи мне о Гарриет. Какая она. Как вы росли. Вы дружили? — (Та старая корявая груша — о чём вы секретничали, сидя под ней?) Джон резко вскидывает голову и смотрит на Шерлока не мигая и почти не дыша. — Гарриет? Ты знаешь имя моей сестры? Шерлоку становится жарко. Наверное, надо было сделать это как-то иначе — не так ошеломляюще. Но что сделано, то сделано, и ничего уже не воротишь. — Ты же не думаешь, что я фанат полуразрушенных маяков, — говорит он с обречённым вздохом. — Нет, — отвечает Джон. — И никогда так не думал. Но при чём тут… — Глаза Джона на миг стекленеют, в его остановившемся взгляде — безбрежная пустота. А потом он стонет: — Боже, какой же я идиот. Ведь всё так очевидно… Это она прислала тебя? Шерлок с ужасом осознаёт, какую ошибку он совершил; ему необходима по крайней мере минута, чтобы собраться с мыслями и, возможно, хоть что-то исправить. Но Джон не даёт ему этой минуты, его трясёт от нетерпения, он уже рядом, он хватает его за плечи и кричит ему прямо в лицо: — Какого чёрта ты всё время молчишь?! Это Гарри прислала тебя, да?! — Да. Секунду Джон просто дышит, словно запасаясь воздухом впрок; а потом произносит: — Говори. — Она пришла ко мне… * …Она пришла без предварительного звонка или рекомендации. Постучала внизу дверным молотком — громко и решительно. Миссис Хадсон, взвалившая на себя роль секретарши, проводила её наверх, торжественно возвестив: «Мистер Холмс, к вам дама». На хмуром лице домовладелицы отчётливо читалось: «Шляются тут всякие по ночам!», но голос был бесстрастен и отработан, как будто всю свою жизнь она только и делала, что провожала к Шерлоку дам. Это слегка удивило — что за игра? — но когда миссис Хадсон не в духе, с ней лучше не связываться. Было довольно поздно, уже стемнело, и хотя Шерлок не собирался спать и слонялся по квартире без дела, вместо интереса он почувствовал раздражение. Ну разумеется, дама! Кто ещё может примчаться вот так, на ночь глядя, ворваться в дом и умолять о спасении. Какая-нибудь пошлая любовная история, можно даже не сомневаться. Только ему и своих пошлых любовных историй хватает. Шерлок смотрел на неё тяжело, исподлобья, всем своим видом выражая протест. Это сейчас он понимает, как поразительно — и драгоценно! — она была похожа на Джона. Те же глаза глубокой ночной синевы, та же тонкая линия рта, те же светлые волосы. Но в тот момент перед ним стояла всего лишь миловидная, стильно одетая женщина, нарушившая его покой и требующая внимания. Сейчас извинится за вторжение и захлюпает носом. Господи, в этом мире осталось хоть что-то не настолько скучное?! Она и не думала извиняться. Прошла в гостиную и села в кресло — вросла в него всем своим небольшим стройным телом. Выбрала не мягкое и удобное, где так любил отдыхать его брат, — прикрыв глаза и слушая скрипку, которую Шерлок время от времени извлекал из футляра ради него; нет, она завладела креслом Шерлока, лишённым уюта и абсолютно мужским. — Я понимаю, что пришла не ко времени, и вы готовы меня убить; но я не уйду, — наконец сказала она и, словно в подтверждение собственных слов, впилась маленькими пальцами в кожаные подлокотники. И Шерлоку вдруг стало любопытно. Похоже, он сделал преждевременный вывод. Такая ради любовной истории не прибежит. И носом хлюпать не станет. — Вы кто? — спросил он. — Гарриет Уотсон. «Гарриет Уотсон», — машинально повторил он про себя, как будто собирался запомнить. — Мой брат… — начала она и — замолчала, изучающе глядя на Шерлока. А потом сказала совершенно другое: — Я читала о вас. Не скажу, что всё, но достаточно, чтобы прийти сюда. Вы один сможете мне помочь… — Вы сказали «мой брат», — нетерпеливо перебил её Шерлок. Его интерес разгорался, и он не желал тратить время на разговоры о себе самом, о том, какой он супермозг, бла-бла-бла. — Что — ваш брат? Но упрямая малышка как будто не слышала и стояла на своём. — Вы невероятно проницательны и умны. Говоря откровенно, ваш ум мало меня волнует. Умных много. Но ваша проницательность — да. Вы должны найти моего брата, Джона Уотсона, и посмотреть на него. Я хорошо заплачу. — Что, простите? — Шерлок захлопал глазами. — Посмотреть? Зачем мне на него смотреть? — Затем, что вы всё увидите. Всё, что с ним происходит. Это под силу только вам, Шерлок Холмс. — Потом она снизошла до небольшого пояснения: — Он не пропал без вести. Он где-то живёт и работает, хотя мы не знаем где. Он звонит… родителям. Иногда. Редко. Он не умер, это точно. И надеюсь, не болен. Но вы должны на него посмотреть. — Он чем-то обидел вас? * … — Он чем-то обидел вас? — спросил я её. При этих словах Джон быстро склоняет голову, и Шерлок не видит, что происходит с его лицом. Но догадаться может. Теперь — может. Теперь вся картина складывается идеально, будь она проклята. * — …Почему вы так думаете? — Она попыталась изобразить удивление, но актриса из неё была никудышная. Да и ярко-пунцовые пятна, в одно мгновение разбежавшиеся по её лицу, не поддавались контролю. — Простейший вывод. — Шерлок опустился в кресло напротив и поморщился от непривычных — чужих — ощущений. — Я не самый душевный парень, скажу откровенно. Социализация не мой конёк. Но я всегда знаю, где мой брат, и всегда могу посмотреть на него сам. — Послушайте, мистер детектив, — вдруг разозлилась она. Вся вздыбилась, как разъярённая кошка, только что не шипела. — Вы уверены, что это ваше дело? — Нет, конечно, — спокойно ответил Шерлок. — Оно ваше и только ваше, и вы пришли с ним ко мне. Просто рассуждаю вслух. — Никто меня не обидел. Джон вообще никого не может обидеть, — сказала она, и Шерлок вдруг понял, увидел, наконец, каких адских трудов стоило ей не заплакать. Перед ним, сидя в этом холодном, слишком мужском кресле, в этот угасающий вечер, полный непролитых слёз и мужественно отрицаемых обид. И в его сердце вдруг вспыхнула какая-то абсолютно лютая ненависть к неизвестному Джону, иррациональная сама по себе, прошившая его насквозь точно горячая молния и родившаяся только лишь потому, что эта девочка прилагает столько усилий, чтобы не разрыдаться. — Я найду вашего брата, — пообещал он сухо. — И посмотрю на него. Она уловила его враждебность (да Шерлок и не скрывал) и с досадой качнула головой. Конечно же она не хотела, чтобы всё начиналось так. — Вы не знаете Джона, — тихо сказала она. — И добавила уже громче, почти выкрикнула: — Вы его просто не знаете! Шерлок пожал плечами, всем своим видом показывая, что и не горит желанием знать. Она ушла, и длинные нотки её несчастья, как и почти неслышный аромат её духов, какое-то время ещё висели в воздухе ставшей до странности одинокой гостиной. А потом — исчезли. Следом исчезла и ненависть. Но злость — осталась. * — Я не разыскиваю людей, ты знаешь. Но я не смог ей отказать. Я воспринял это как миссию, если хочешь. — (Сейчас Шерлок думает, что было именно так; что в приоритете было желание помочь ей, первой попавшейся незнакомке, а не собственные проблемы, от которых хотелось бежать без оглядки куда угодно — хоть на поиски какого-то Джона Уотсона, хоть на поиски Святого Грааля.) — Найти тебя было нетрудно. Да ты и не прятался. Оставил много следов. Желание посмотреть на тебя — о, она действительно выбрала подходящее слово! — становилось почти нестерпимым. Я горел этим желанием, я им жил. Ясное дело, что пропал ты не просто так, что за этим скрывалось что-то душераздирающее. Дрянь, думал я. Сбежал, бросил её. Взглянуть бы, что там за фрукт! — Когда я наконец до тебя добрался, я был… хм, слегка не в себе. Ты помнишь. — При этих словах Джон слабо улыбается, и у Шерлока всё обмирает внутри. — Я очень устал и к тому моменту достиг высшей точки своей неприязни. Но я увидел тебя и с первого взгляда понял, что всё не так просто. Тёплые глаза. Чистое сердце. Поверь, я знаю, о чем говорю. Мне встречалось немало грязных сердец, такие даже если и разбиваются, то как-то иначе — жёстко, почти без боли. Твоё же оказалось хрупким. И ты был как-то удивительно незащищён. Весь — открытая рана. — Шерлок заглянул Джону в лицо. — Внезапно Маяк стал самым значительным, что случилось со мной за последние годы; а может быть, и за всю мою жизнь. И ты — тоже. Это сводило меня с ума. Нестыковки. Противоречия. Я был страшно зол — на себя самого и на тебя, конечно. Прости меня за ту мерзкую выходку. Я уезжал с мыслями, что всё потерял. Он обрывает свою историю резко, оставив её незаконченной. В квартире очень тихо. Как будто все звуки остались в прежнем, привычном мире, таком недостижимом сейчас. Шерлок ждёт от Джона хоть слова. Но Джон молчит. — Тебе стало легче? — с осторожностью произносит Шерлок. Джон отвечает почти без запинки: — Нет. — И кожу Шерлока внезапно стягивает мороз. — Это враньё, что признание облегчает душу. Наоборот. Я так долго об этом молчал, что иногда мне казалось, что этого не было. Теперь я точно знаю, что было. Что я такая мразь. Прости, Шерлок, — говорит он торопливо, явно собираясь уйти, — мне надо подумать. — О чём? — настораживается Шерлок. — Подожди, Джон. Останься! Давай поговорим. Но Джон быстро качает головой. В его глазах слишком ясно читается: как мы можем об этом говорить?! — Прости. Он уходит. Поднимается в свою комнату и закрывает дверь с тихим хлопком. Шерлок чувствует головокружение. Встряска была слишком серьёзной — слишком много шокирующей информации, слишком много страданий, — и сейчас, когда Джон ушёл, Шерлок понимает, что его мозг обессилен. Жалкое, бесполезное пространство, заполненное только усталостью. Глаза закрываются сами собой, он бы с радостью лёг и уснул в блаженной прохладе своей затемнённой спальни, отключив работу мысли хотя бы на час. Но у Джона был такой подавленный вид. И такой измученный. Будто из него выкачали всю кровь — вместе с жизнью, которую она питает. Поэтому Шерлок не должен спать. Поэтому он будет сидеть на диване, вслушиваясь в жизнь их квартиры и всего их большого дома. В разнообразие звуков и тишины. Ведь Джон может передумать, может вернуться и застанет гостиную пустой… И лишь когда его голова тяжело спадает на грудь — раз, другой, — и безумная усталость сковывает плечи и спину, Шерлок покидает свой пост и плетётся в сторону спальни, совершенно разбитый, почти больной. Как ни странно, он засыпает мгновенно — обхватив руками подушку, даже не сняв халата и не погасив свет. *** Утром его будит собственное негромкое всхрапывание. Он открывает глаза и какое-то время лежит, уставившись в потолок. Когда он умудрился перелечь на спину? Шерлоку казалось, что за ночь он не пошевелился ни разу — настолько беспробудным был его сон. Оказывается, нет… «Всё плохо или очень плохо?» — с тоской думает он. Такое чувство, что всё это время мозг его продолжал работать, ни на минуту не оставляя вопроса, что ждёт их… Который час?! Он резко вскакивает с кровати, на миг зажмуриваясь от головокружения. Растерянно смотрит по сторонам. Паническое чувство, что он пропустил что-то важное, горячо заливает грудь. Он распахивает дверь и кричит: — Джон! За пару секунд, когда он стоит и ждёт, можно сойти с ума. — Я здесь, — откликается Джон. Шерлок быстро шагает в сторону кухни — босой, помятый — и сталкивается с Джоном в дверях. — Думаю, не стоит тебе говорить, который час? Джон улыбается. Джон улыбается! Чтобы скрыть нахлынувшее на него облегчение, Шерлок вертится на месте, поворачиваясь то в сторону гостиной, то снова в сторону кухни, взмахивает руками и вообще ведет себя как настоящий придурок. — Я… Мне надо в ванную, — наконец бормочет он. — Было бы неплохо, — продолжает улыбаться Джон. — Какого чёрта ты меня не разбудил? — кричит Шерлок уже из ванной. — И где мой чёртов халат? — Он опускает глаза и видит изжёванные полы халата… Чёрт, чёрт! Джон плохо выглядит, похоже на то, что эту ночь он провёл без сна, его улыбка — рано Шерлок обрадовался! — натянута, его покрасневшие глаза боятся взгляда Шерлока как огня, между ними столько неловкости, что хватило бы на десятерых; но… Но ведь это возможно, что когда-нибудь всё у них станет как прежде? *** Неделя проходит странно, всё в той же неловкости. Они словно только вчера познакомились и не находят общих тем для разговоров. Оно и понятно: ведь тема, которая волнует обоих, сейчас под запретом. Сейчас и, похоже, всегда — так думает Шерлок. Как на зло, нет ни одного подходящего дела; да и вообще никакого нет. И хотя вся его детективная деятельность, ещё недавно приносившая ему столько удовольствия и наполнявшая его кровь настоящим огнём, внезапно сделалась чем-то мелким, суетливым, не имеющим смысла, Шерлок бы взялся даже за неподходящее дело — отыскать любимую собачку, фамильное серебро, вернуть сбежавшего любовника… Но на сайте затишье, и Лестрейд как будто забыл дорогу на Бейкер-стрит. Майкрофт не звонит; это и ожидаемо, и объяснимо, но у Шерлока сосет под ложечкой от тоски и растущего страха: вдруг он никогда больше не позвонит? Его обуревают слишком много страхов; пожалуй, давно он не чувствовал себя таким неуверенным и таким одиноким. И хотя Джон всегда где-то поблизости — спит в своей комнате, ест с Шерлоком за одним столом, сидит в гостиной у телевизора, в двух шагах от него, — страх Шерлока разрастается, неотвратимо превращаясь в уверенность: это обман. Он незаметно смотрит на Джона, изучая выражение его лица — в этом нет ничего сложного, на самом деле, ведь Джон совсем не умеет носить маски! — и знает, знает, знает наверняка, что ничего не спасти. Эту гостиную. Кухонный стол, где Шерлок снова развёл бардак. Очередной неудачный пирог Джона, который тот упрямо, но безуспешно пытается приготовить едва ли не целый год и расстраивается искренне, как ребёнок. Некстати зависший компьютер. Лопнувший шланг от душа. Голос миссис Хадсон, приглушённо доносящийся снизу. Все эти прекрасные вещи уже не спасти, нет. Их с Джоном мир на грани, и грань эта истончается с каждым днём. Так и выходит. * Шерлок просыпается рано. Всю эту неделю тотального безделья и грызущего беспокойства он долго, с трудом засыпал, а утром, точно впадая в кому, мог проспать до девяти, а то и до одиннадцати часов. Такой режим был ему непривычен и несомненно вреден: Шерлок чувствовал вялость, терял аппетит, довольствуясь кофе и чем-нибудь незначительным вроде сыра или сухого печенья. Но сегодня он, как будто по команде, открывает глаза ровно в семь и понимает, что не сделал самого главного. Он тут же хватается за ноутбук. Почему он ничего не знает о Гарриет? Где она, чем занята, что с ней происходит, в конце концов! Имея уникальный доступ к жизни любого гражданина Великобритании (о, Майкрофт!), он и не подумал разузнать о сестре Джона хоть что-то. Идиот! Погрузился в глупую рефлексию, упиваясь своими страхами и самобичеванием. Ну разумеется, ведь мир не имеет права вращаться вокруг кого-то другого, а Шерлок, как водится, причина всего на свете. Вооружившись крепким кофе, Шерлок проводит небольшую и исключительно лёгкую розыскную работу, с удовлетворением убеждаясь, что Гарриет Уотсон в порядке. Он криво усмехается. Молодец малышка! Не пошла по тернистому пути своего старшего брата — продолжила жить и, судя по всему, весьма недурно. Занималась чем-то гламурным, чем-то из мира моды — ярким, летящим, утончённо-воздушным и явно пользующимся успехом. Замуж не вышла, зато обзавелась симпатичной подружкой — всюду сопровождающей её, солнечно рыжей. И уже не была ошеломляюще сильно похожа на Джона: из её облика исчезла трагичность, так роднившая их обоих на тот момент. Шерлок пока не знает, чем поможет ему эта новая информация, ведь с Джоном никогда не угадаешь, что плохо, а что хорошо. Но выяснить о Гарриет столько приятных вещей было делом полезным и воодушевляющим. Вскоре объявляется Лестрейд. Наконец-то! Шерлок видит в этом хороший знак. Да что там, просто отличный! Вряд ли Лестрейд переломил свою гордость ради какого-нибудь среднестатистического убийства — наверняка произошло что-то из ряда вон, и без Шерлока Скотленд-Ярду ну просто никак. А это значит, что жизнь снова завертится в своём привычном бешеном колесе, и Джон будет неотступно рядом, такой же сосредоточенно-молчаливый, как и всегда, когда им попадается сложное дело, такой же незаменимый и верный. И вся эта чертовщина с Кристианом и Гарриет, все ошибки и потери, страхи, чувство вины, что грызет их обоих наподобие злобного маленького зверька, и, главное, невозможность продолжать обманную жизнь изо дня в день — всё это отступит, сдаст назад, как в итоге сдается любая боль, если выбрать правильное лечение. Шерлок врывается в кухню черно-белой волной. Он тщательно выбрит, причёсан волосок к волоску, одет в тёмные брюки и светлую, почти невесомую рубашку, в которой его уставшему от безделья, недавней жары и неуверенности телу хорошо и свободно (ему с трудом верится, что снова может быть хорошо и свободно), на ногах — лёгкие туфли, облегающие ступни точно вторая кожа. Он стремителен, бесподобен и готов к великим свершениям. На этом картинно-элегантном фоне бледный, осунувшийся и даже как будто постаревший Джон кажется абсолютно ужасным. Шерлок застывает у стола, за которым Джон сидит с чашкой остывшего кофе. На боках чашки — неопрятные коричневые потёки. — Что с тобой? — Я уезжаю. Две эти фразы сталкиваются в воздухе, точно две пули, выпущенные одновременно. Оба смотрят друг на друга и молчат. Шерлок вдруг понимает, что ничего не чувствует. Это странное онемение длится долю секунды, но оно настолько болезненно, что Шерлок с трудом выговаривает: — Куда? Но его голос — звенящий и чистый, он так же идеален, как и сам Шерлок сейчас. Джон отвечает глухо: — Домой. Вечерним поездом. Шерлок стряхивает с плеча невидимую пылинку. Проводит ладонью по волосам. Да, он чертовски идеален сейчас. — Твой кофе остыл, — показывает он на чашку коротким кивком. Потом подходит, берёт её в руки и относит в раковину. Он не знает, что можно ещё сказать и сделать. Собственно, он всегда знал, что этот день настанет, — он просто не хотел его ждать. — Шерлок… — Да, Джон. — Слова с трудом пробиваются сквозь ком в горле. Шерлок в ярости. В беспощадной, испепеляющей ярости, от которой внутри у него всё дрожит и рушится, разваливаясь на части. — Думаю, тебе стоит объясниться. Сообщить мне о своих планах вот так, накануне отъезда — ты же не станешь отрицать, что по отношению ко мне это несколько… нечестно. Нет? — Да. — Джон страдальчески морщит лоб, и Шерлок чётко осознаёт, что обожает это лицо, некрасивое, серое и какое-то скомканное от безысходности и бессонниц, и что не сможет жить, не видя его каждый день. Ему хочется надавать Джону пощёчин, чтобы тот наконец пришёл в себя и прекратил это всё, а потом разрыдаться, выплакав разом и Кристиана, и Веру, и Майкрофта, и их с Джоном нелепые жизни, которые, соединившись, вдруг стали чем-то почти уникальным. Неужели Джон этого не понимает? Но Джон конечно же понимает и смотрит на Шерлока с такой мукой, что на секунду, забыв о ярости, Шерлок чувствует себя виноватым, словно это он уезжает, бросая Джона на произвол судьбы. — Знал бы ты, чего мне это стоило, — произносит Джон странно спокойно. Это плохое спокойствие, понимает Шерлок. Так спокоен самоубийца, когда всё уже решено и с жизнью его ничего не связывает, кроме оставшегося короткого мгновенья. Они вновь замолкают. Дурацкий разговор, с досадой думает Шерлок, дурацкое объяснение. Он не имеет права идти на поводу у чьей-то неосмотрительности и решает Джону помочь, потому что уверен: иногда человеку просто необходимо выговориться. Стоит только начать говорить, как проблема, до этого казавшаяся катастрофой, каким-то чудом сужается до размеров вполне разрешимой задачи. Слишком часто он убеждался в этом на практике, чтобы не попробовать отменить собственную катастрофу. — Послушай, Джон. Мы оба знаем, что твой отъезд ничего не исправит. — Он полностью отдаёт себе отчёт в том, что излишне жёсток сейчас, потому что Джон вздрагивает и резко отворачивается к окну. Но Шерлоку не до деликатности, он вообще чертовски неделикатен, и порой это приносит удивительные плоды. Поэтому он продолжает, чеканя каждое слово: — Гарриет не вернётся домой. Ей нечего делать там, где её жизнь преломилась надвое. Она не прибежит утешать тебя, скорее наоборот — захочет держаться от тебя подальше. У неё всё хорошо. Она счастлива и не собирается впускать в своё счастье твои залежалые страдания. Сколько лет прошло? Как минимум десять? Она давно исцелилась, Джон! — Я знаю. Шерлок недоумённо моргает. — Знаешь? — Да, — говорит Джон, не поворачивая головы. — Я видел её. Красивая… — Судя по тону, он улыбается. — И подружку её я видел. Я рад, что у Гарри всё сложилось так… Не так, как у меня. — Но тогда… Тогда я ничего не понимаю! — взрывается Шерлок. — Война, Маяк, теперь вот Лондон. Зачем снова куда-то бежать, Джон? Ты не думал, что у тебя тоже… всё сложилось? — добавляет он тихо. — Не пора ли успокоиться и начать просто жить? Я ведь живу. — Просто твоё время ещё не настало, — мягко отвечает Джон, наконец отрываясь от окна и глядя Шерлоку прямо в глаза. — Божий ноготь ещё не начал царапать тебя изнутри. В целом это не так уж и больно. Но это невыносимо. — Он переводит взгляд на свои руки, и в этом взгляде мелькает отвращение. — Думаешь, я такой идиот и не понимаю, что мне нечего делать дома? Что станет только хуже? Но так уж сложилось, Шерлок. Никто не придёт и не отпустит тебе грехи. Никто не скажет: «Эй, теперь ты свободен!» Только ты сам. Я должен, понимаешь? Шерлок чувствует резкий упадок сил — даже колени начинают подрагивать. Этот разговор, это объяснение, больше похожее на какую-то заумную проповедь, выкачало из него всю энергию. — А как же Майк? — слабо говорит он. — И этот твой странный друг из бедного квартала? Их ты тоже оставишь? А как же я?! вопит всё его существо. Джон поднимается на ноги. — У всех своя жизнь, — говорит он. В этой обречённой фразе — неотвратимость. Глупо наседать на Джона. Глупо тянуть его на себя. У всех своя жизнь. Он снова проводит рукой по волосам. (Он надеется, что это не войдёт у него в привычку, не станет жестом каждого его разгромного поражения.) Довольно долго они молчат. Шерлок первым нарушает гнетущую тишину. — Что ж, вот мы и объяснились с тобой, — задумчиво тянет он, а потом, встряхнув плечами, продолжает бодро и чуть надменно — как и подобает человеку с такой идеальной внешностью: — Думаю, ты не обидишься, если я не поеду тебя провожать. Срочное дело в Ярде. Как всегда, всё запутано. Лестрейд звонил… К тому же я не большой любитель вокзалов. — Я тоже, — криво усмехается Джон, вероятно, вспоминая что-то своё, из жизни, отныне ставшей недоступной для Шерлока и с этой минуты — чужой. — Это хорошо, что мы понимаем друг друга. *** Начало октября приносит дожди. Дождь льёт третий день. Не переставая, монотонно и методично, словно стремясь растворить что-то, уничтожить окончательно, без следа. Третий день Шерлок лежит на диване, поднимаясь с него только чтобы налить себе новую порцию джина, сходить в туалет, посмотреть в окно… Глупость какая! Что он увидит там, за окном, кроме дождя? Можно принять душ, говорит он себе. Хоть какое-то разнообразие. А можно не принимать. Завтра. Лучше — завтра. Стук дождя и джин убаюкивают. Это чудесно. Спать — чудесно. Пить джин, слушать дождь и спать. Он слишком хорошо держался всё последнее время, был невозмутим, деловит, гладко выбрит и очаровательно гениален. Несомненно Лестрейд бы без него пропал. Он не звонил Джону, и Джон ему не звонил, как будто они, не сговариваясь, решили оставить друг друга в покое. Наверное, это к лучшему… Майкрофт тоже молчал. Оглушительно, во всей красе своей правоты, своего презрения и разочарования. Шерлок не мог поверить, что вот это всё — безумное, безжалостное, пустое и неподвижно застывшее — и есть его жизнь. Но он не позволял себе слабости. Ничего и никого не ждал. Не анализировал и не делал выводов. Был невозмутим, деловит, гладко выбрит и очаровательно гениален. А теперь он пьян. Не брит, не деловит и совсем не очарователен. Но когда за окном такой нескончаемый дождь, можно многое себе позволить. Можно позволить себе даже умереть. Миссис Хадсон стоит над душой, ругается, говорит о джине, о Джоне, о Майкрофте… Хорошо, что она не знает о Кристиане, о том, что случилось у них когда-то (Шерлок с трудом вспоминает когда), и о Вере, которая ждёт ребёнка посреди пропитанных ядом, смертоносных осколков собственной жизни и судьбы — о, тогда бы миссис Хадсон не ушла никогда! Она бы говорила, говорила, говорила… Она слишком долго молчала, в конце концов! — Что, чёрт возьми, происходит?! Почему ты лежишь тут как бревно?! Где Майкрофт?! Почему ты прогнал Джона?! В её горле что-то тоненько рвётся, она кашляет в большой белый платок. Прогнал?! — Я вас очень ценю, миссис Хадсон, и даже где-то как-то люблю, — выждав паузу, произносит Шерлок, уткнувшись носом в спинку дивана и надеясь, что язык его заплетается не слишком сильно. Кашель мгновенно прекращается, сменившись насторожённой тишиной. Миссис Хадсон вся превращается в слух. Она так измучена и так нуждается в ответах! — Но иногда вы бываете изумительно глупы. Кажется, он целую вечность ждал, когда она наконец уйдёт (без привычного раздражения и нетерпения, больше по инерции), но когда она уходит, дождь начинает стучать ещё громче, насквозь пробивая его мозг и сердце. Хорошо, что я пьян.