Пожалуйста, заботься обо мне...

Я слабая. Не баба. Мне слабо: Коня, и шпалы веером, и в избу, И если в доме мышь – то будет визгу, И я не претендую на любовь – Я слабости минуточку хочу. Я девочка. Я жалуюсь. Я плачу. Лежу в постели, свернута в калачик – И таять, как Снегурочка, учусь.

- Приехали, Олег Михалыч, - Костя обернулся на заднее сидение, не отказывая себе в удовольствии полюбоваться на обосновавшееся там чудо: взъерошено-сосредоточенного Брагина, держащего на руках мирно спящую начальницу. – Сидите, я сейчас дверь открою. Костя действительно открыл дверь, причем не одну, помогая Брагину внести женщину в квартиру и уложить на оставшуюся не заправленной с утра постель. Любопытство съедало парня, сладко причмокивая, но он не позволял себе лишних вопросов, понимая, что его терпение потом вознаградит сам Брагин, рассказав о произошедшем во всех подробностях на очередном съезде против трезвенности. Сейчас же ему необходимо было тихо попрощаться и исчезнуть: его ждала долгая смена и любопытный регистратор.

Я сдам свои права, с таким трудом Добытые. Ты прав и ты по праву На всех моих врагов найдешь управу И всех моих друзей запустишь в дом.

- Марина, просыпайся, надо поесть, - голос Олега ворвался в сознание дремавшей женщины и тут же столкнулся с сопротивлением никогда не спящего разума – настолько странной в исполнении именно этого голоса прозвучала сказанная фраза. Впрочем, продолжение прозвучало гораздо реальнее: – Нарочинская, просыпайся, пока это вот все не остыло. - Не кричи, пожалуйста, - голова уже не болела, но наученная горьким и болезненным опытом Марина предпочитала избегать пока громких звуков. – Просыпаюсь… - Я еще не кричу, - пробурчал Брагин, все-таки заметно снизив голос. – Кричать я буду потом, когда ты окончательно придешь в себя. А пока на, ешь, а то остынет. Перед совершенно обалдевшей Нарочинской появилась глубокая тарелка с ароматным куриным бульоном и несколько кусочков её любимого чесночного хлеба, аккуратно уложенных на подносе рядом с ложкой и салфетками. Она недоверчиво подняла глаза на Олега, позволяя бровям сгруппироваться в неровный домик удивления. От такой реакции Брагин немного смутился, но вовремя пришел в себя и рассмеялся: - Что? Я умею готовить, причем, не в упрек некоторым, - выразительное молчание в ожидании стыдливого румянца, так и не проявившегося на бледных, слегка примятых сном щеках. – не только салат с креветками. Просто не люблю. Олег поднялся с края постели, пожимая плечами, словно демонстрируя всю глубину своего равнодушия к процессу превращения сырых ингредиентов в ароматные блюда, вышел из комнаты, чтобы вернуться с чашкой не менее ароматного кофе и снова устроится на кровати, комфортно сложив ноги по-турецки. - Я не знала, - Марина, просто ради того, чтобы хоть что-то сказать, подтвердила и без того очевидный факт и принялась за еду. – Вкусно. Правда. Брагин кивнул, даже не улыбнувшись, подождал, пока Марина закончит, забрал поднос и вышел, оставляя женщину в осознании неизбежного: она должна была извиниться за утро, признать свою глупость, признать, что она не железная, что она ни какая не бизнес-вумен, а просто женщина, о которой можно и нужно заботиться, не пробираясь при этом через заросли кактусов. Убедившись в неотвратимости, Марина нерешительно вылезла из постели и недовольно ежась от холода паркетного покрытия, направилась на кухню. Брагин мыл посуду, не замечая появления женщины, и даря ей момент, чтобы собраться с духом и произнести самое тяжелое слово в человеческом лексиконе: - Прости, Олег, - он не обернулся, продолжая намыливать кружку. Марина несмело приблизилась и уткнулась носом в плечо, позволяя словам литься легко, непрерывно: – Прости меня, я поступила глупо сегодня утром. И это не первый раз, но я просто не умею быть слабой, мне всегда говорили, что это плохо. Прости… Слова закончились. Грязная посуда тоже. На какое-то мгновение в кухне повисло напряженное молчание, казалось, было слышно, как к горлу женщины подбирается тугой комок. Наверняка, Олег услышал его тоже, потому что вытер руки, обернулся и крепко сжал почти отчаявшуюся Нарочинскую в медвежьих объятьях, то ли успокаивая её, то ли пытаясь придушить за утренние выкрутасы.