Пожалуйста, заботься обо мне...

Я самоотвердела. Я тверда. На мне не остается ран от терний. А я хочу быть мягкой, и вечерней Я женщина. Я самка. Я – вода. Уже в холле приемного покоя Марина впервые пожалела о содеянном всерьез: капитуляция организма перед болью шла гораздо быстрее, чем ожидалось либо хотелось: уже не помогали ни аутотренинг, ни стиснутые зубы. - Доброе утро, Марина Владимировна, а… - Нина удивленно поздоровалась, собираясь сообщить, что появление начальства стало для неё не меньшей неожиданностью, как и тот факт, что четырьмя часами ранее о его – т.е. начальства – непоявлении сообщил сонный и взволнованный голос Брагина. Не то чтобы Дубровская не догадывалась, но столь красочного подтверждения тоже не ждала. Впрочем, день только начинался. - Доброе, - отчего-то прошипело начальство, бледным видом отбив всякое желание комментировать такоe совпадение звукового образа со стереотипами о вышестоящих в иерархии коллегах, особенно женского пола. – Нин, принеси мне чего - нибудь от головы, только посильнее. - Хорошо, Марин, сейчас, - Нина еще раз удивилась и вместо аптечки потянулась к телефонной трубке. – Алло, Михалыч… А, ты уже в курсе. Ну да. Приехала. Лекарство от головы попросила, посильнее. Да, хорошо, пока. Дубровская, уже изрядно устав удивляться, недоверчиво покосилась на трубку, думая, послышался ей последний комментарий Брагина про топор или нет – уж очень неразборчиво прозвучал. Продолжая раздумывать над этим, медсестра вытащила из ящика пластинку таблеток и быстрым шагом направилась к двери в кабинет главврача, где уткнувшись лицом в спинку дивана, тяжело дышала Нарочинская… Олег в Склиф приехал нервный и виноватый: он уже успел испортить день двум слишком близко шедшим к придорожной луже пешеходам и Куликову; хотя последнего грязный душ из-под колес миновал, головомойка от новоявленной супруги по поводу резкой смены выходного дня обратно на рабочий обещала задеть основательно. Судя по рассказам Сергея и по личным наблюдениям Брагина, такие перемены нормально воспринимают только те, кого они напрямую касаются, остальным же отчего-то становится безумно обидно, что их снова «променяли на эту чертову работу, на которой им и следовало жениться». В эту секунду Брагин вдруг четко осознал, что им с Мариной ссора по данному поводу не грозит, даже если они когда–либо и решат узаконить то, что за исключением отдельных моментов, можно было бы назвать отношениями. Такие рассуждения снова склонили чашу внутренних весов Брагина в сторону нервозности, достигнув опасной точки потери равновесия как раз в тот момент, когда мужчина распахнул дверь в начальственный кабинет. - Марина! – голос, который по всем законам должен был прозвучать небесным громом метателя молний Зевса от хирургии, споткнулся где-то на уровне губ и плавно перетек в испуганный шепот. А пугаться было чего: бледная, почти как медицинский халат студента-практиканта в первые тридцать секунд работы, Нарочинская беззвучно рыдала, свернувшись в тугой калачик. Рядом, беспомощно теребя в руках таблетки, стояла Нина. - Брагин, ну наконец-то, я не знала, что ей дать, у меня только цитрамон, но боль, судя по всему, слишком сильная… - Нина, ты с ума сошла, ты же в больнице! – Брагин быстрым движением скинул куртку и еще не успевшими согреться с мороза руками обнял голову Марины. – Триптаны, любой, но лучше золмитриптан найди мне, одну дозу. И пару мокрых полотенец. Нина, чертыхаясь на себя за глупость, вылетела из кабинета, оставляя Брагина наедине с все так же тихо рыдающей Нарочинской, страдающей не только от растущей головной боли, но и от навязчивых мыслей в голове о неутешительном диагнозе для её самолюбия. Дубровская вернулась через пару минут с наполненным шприцом и двумя пакетиками легко охлаждаемой жидкости, внешне похожей на слегка подмерзший гель для умывания. Оба пакетика были тут же устроены на лоб Нарочинской, а шприц перекочевал в умелые руки хирурга. Еще через секунду Нина вышла из кабинета, унося пустой шприц и просьбу вызвать Костю.