От людей ушел, от эльфов ушел, да вот приплыл...

Июнь радовал, несмотря на многочисленные консультации, которыми преподаватели завалили нас с головой, в надежде вбить хотя бы что-то, что позволит набрать проходные баллы на ЕГЭ. Не то, чтобы это помогало: в головах наших по-прежнему витал ветер, душу бередила маячащая на горизонте неделя отдыха до первого экзамена и сотни способов провести ее как угодно, но не за решебниками и зубрежкой. А потом будь что будет. На мое горе, Лешке, этому ходячему несчастью, первое летнее солнышко тоже напекло макушку, и теперь он пытался напечь ее и мне. А это он умел мастерски: не каждый сможет четыре часа подряд, каждый день, и потом еще и вечером по телефону, канючить, не перерываясь, до тех пор пока у жертвы кровь из ушей не польется. Вот и сейчас он сидел рядышком, и, уложив голову на парту, продолжал компостировать мой многострадальный, измученный математикой, мозг: — Алкар, ну что ты ломаешься как девственница? Вид у него был, ну точь в точь, как у тех щенят, мимо которых пройти сердце разбивается, что было удивительно при его-то здоровой комплекции. Однако на это раз на кону стояло слишком многое (а именно, мои спокойные выходные наедине с «Mass Effect»*), чтобы позволить себе так просто сломаться под его напором. — Пошел к черту со своей рыбалкой! — Грубо огрызнувшись, я отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Если бы! Полюбовавшись на мой затылок с полминуты, он придвинулся еще ближе и, как ни в чем ни бывало, продолжил агитацию: — Ну весело же будет! Выпивка, шашлык, девочки… — голосом змея-искусителя Леша владел отменно, и дело было не столь в том, что он говорил, сколь в том, как он это делал. Не зря ему роль то Мефистофеля, то Воланда в школьных постановках доставалась безо всякого прослушивания. Человека неподготовленного этот языкастый змей мог уболтать только так. — Разве на рыбалке не рыбу ловят? — на секунду я даже почти дрогнул, но быстро скинул наваждение. Благо иммунитет к его уговорам у меня какой-никакой, но был. К сожалению, ему все мои попытки сопротивляться были, что слону дробина. Лицо его оставалось все таким же безмятежным, равно как сердце — непрошибаемым. Но голос все-таки неуверенно дрогнул: — Ну… И это тоже. Эту маленькую неуверенность я воспринял, как победу и даже расслабился, мстительно протянув: — Все равно не поеду. Предполагал я, наивный, что раз аргументов у него уже не осталось, то и мне можно жить спокойно. Но Лешка не был бы Лешкой, если бы так просто сдавался. Увы, расслабляться не стоило: загнанный в угол зверь, как известно, опасен. Оставшийся без аргументов Лешка — так же невыносим, как дети в супермаркетах, воплями и истериками выпрашивающие шоколадку. — Алкар! — раздалось у меня прямо над ухом, да еще так противно, что его заложило. Захотелось тут же засунуть голову поглубже в песок и никогда не доставать ее оттуда: Леша был определенно талантлив во всем, что касалось голоса, и, увы, иногда это вылезало боком. Одними интонациями он мог так воздействовать на слушателя, что хотелось отойти и проблеваться, настолько мерзко это звучало. — Нет! — я все-таки оставался непреклонен, как скала. К несчастью, скала оказалась какая-то уж больно дряхлая, и я едва ли не кожей ощущал, как она готова дать трещину. — Ну, будь другом! — А Лешка все продолжал, и продолжал. И нервы все сильнее и сильнее сдавали, пока я, наконец, не взвыл: — Отъебись от меня! Во имя Аллаха! — В Аллаха я не верил, и даже Коран ни разу в руках не держал. Мне это было не интересно, а отец, несмотря на какие-то непонятные азиатские корни, был к религии абсолютно равнодушен, что, впрочем не мешало ему вести пространные речи о родовой чести, фамильных талантах и каком-то долге. Лешка это все прекрасно знал, а потому слова, обычно пугающие любого среднестатистического россиянина, не произвели на него никакого впечатления. Наоборот, я спиной ощутил, как его глаза заблестели в предвкушении, так как он несомненно ощутил в моем возгласе поступь отчаяния, и теперь, как любая, уважающая себя акула, намеревался прикончить неосмотрительного меня. — Ты атеист… — Флегматично ответил он, и уже приготовился еще что-то сказать, как я перебил его: — Боже, ты не отвяжешься?! — Нервы, и так подпиленные занятиями, дали сбой, и теперь только врожденное упрямство не позволяло мне просто все бросить и отдаться на волю судьбы, то есть Лешки. И он, зараза, это прекрасно чувствовал. А потому и вел себя уже так, словно победил. — Не-а. Едва сдерживая желание просто взять и придушить друга, я медленно повернулся к нему, и, черпая вдохновение и злость в его спокойной мордахе, с чувством проговорил: — Сгинь! Увы, не помогло. Наверное, на такой зловредной нечисти даже непременное «сгинь» переставало работать. Лешка только лукаво улыбнулся, обнажая свои крупные ровные зубы, сочувственно потрепал меня по макушке и вытащил из рукава козырь. Козырь этот гранитной плитой упал мне на макушку и прихлопнул, как муху. — Эх… А ведь ты мне еще желание должен. Помнишь? — Ехидно протянул он, прекрасно зная, что на этот-то раз мне не отвертеться. Так уж получилось, что от слов своих я отказаться просто не мог. Никогда на своей памяти, хоть и причин так трепетно относиться к клятвам у меня не было. Я просто физически не мог нарушить однажды данное слово: стоило сказать «обещаю» или, того хуже, «клянусь», как в голове будто щелкало что-то, и я попадал в кабалу собственных слов. — Так нечестно! — это было обидно до глубины души, я ведь даже почти забыл о том глупом споре. Ну кому какое было дело до того, кто умрет раньше: Лаббок или Леоне*?! Я тогда так распалился, что очнулся уже после того, как пари было заключено. — Ты на аниме поклялся… — Леша, когда дело доходило до его желаний, был безжалостен. Иногда мне казалось, что, если бы он родился в Третьем Рейхе, то Гитлеру пришлось бы потесниться на троне. Не преминул он упомнить и о деталях клятвы. Клятва на аниме всегда была для меня святым, и о трепетном к ней отношении было известно почти каждому, что не только показывало мое почтение к японской (и иногда китайской) анимации, но и помогало скрыть такой жуткий недостаток, как невозможность нарушать обещания в принципе. — А-а-а! Все! Сил моих больше нет! Ты победил, монстр! — я в отчаянии стукнулся головой об парту. Выходные накрывались медным тазом, и теперь на горизонте маячила куча комаров, пьяных полузнакомых людей и душевные разговоры у костра. Рыбалка то бишь. Как по мне, рыба там планировалась разве что в галлюцинациях с перепою, но Лешка почему-то был уверен, что это именно рыбалка, и заниматься мы все там будем ни чем иным, как оздоровительным отдыхом. Неисправимый, прилипчивый оптимист, с тягой к театральности и искажению реальности под свои нужды. Никак иначе я его и характеризовать не мог, даже если бы очень постарался. Увы, по какой-то случайности, он был, помимо всего этого, моим лучшим другом. Что общего у нас с ним такого было, что заставило его настойчиво и упорно со мной сблизится, я за семь лет знакомства так до сих пор и не понял. Просто в один момент он просто сел рядом и заявил, что хочет дружить. Так с той поры и повелось. Я долго отпирался, но результат оказался плачевным. Пришлось привыкать. Несмотря на все свои недостатки и невыносимый характер, Леша оказался хорошим, верным другом. Когда, конечно, не рвался приобщить меня к активному отдыху. Но, честно говоря, редкие заскоки, доводящие меня до нервного тика, были не такой уж и большой ценой за замечательную дружбу. Так я думал, конечно, только в те моменты, когда этого самого нервного тика у меня не было. А сейчас он был во всей красе. Я едва дождался звонка, и, стоило ему раздаться, тут же смел тетради в сумку и рванул прочь, чтобы ненароком не начать плеваться ядом на ни в чем не повинных (и повинных тоже) людей. — Я заеду за тобой в шесть! Будь готов, пионер! — донеслось мне вслед. К счастью, я удрал раньше, чем он успел еще что-нибудь придумать. Например, проводить меня. В прошлый раз это кончилось дракой в армянской шашлычной. Причем, сначала мы били друг друга, а потом, уже на пару, каких-то непонятных субъектов, решивших вмешаться в наши выяснения отношений. Я бы даже с гордостью назвал это полноценной трактирной дракой, и был вполне рад. Но только до того момента, когда нас загребли в места не столь отдаленные, выдав на руки родителям со значительным штрафом в довесок. Вот тогда было уже совсем не весело, а задница от ремня болела еще долго. — Уф… — я тяжко вздохнул, когда наконец достиг территории недосягаемости. Вообще, с Лешки сталось бы устроить за мной марафон по подворотням, но он, видимо, сегодня был настолько доволен, что даже не стал, как обычно, навязываться в спутники: жили мы с ним в разных концах района, но он любил «гулять». Или, точнее, нравилось ему наблюдать одну картину. Картина ждать себя не заставила, что было хорошо для моего самочувствия, и не очень — для ситуации. — Девушка, вы в порядке? — чья-то рука уверенно легла на мое плечо. Вторая тем временем поползла к заднице. Опять! Ну, что ж, незадачливый «почитатель» сам был виноват, что решил сделать свое черное дело именно тогда, когда у меня было очень уж дурное настроение. Обычно я предпочитал расправляться гуманнее, но на этот раз желание голыми руками разорвать кого-нибудь было слишком сильным. Мягко ухватив руку, что все еще цеплялась за мое плечо, я чуть отклонился вбок, использовал локоть в качестве рычага, и едва не замурчал от удовольствия, когда послышался ласкающий душу хруст, — Ой! На секунду зрелище растянувшегося на асфальте незнакомого блондина меня даже заворожило. Так уж получилось, что насилие, несмотря на все отповеди отца о самоконтроле, иногда притягивало меня хлеще магнита: я смотрел на этого, скорчившегося от боли человека, и мне было плевать на его страдания, я наслаждался ими. В моменты трезвости рассудка это пугало до дрожи в коленях, но повторялось из раза в раз, и в итоге страх перерос в смирение. В конце концов, все они заслужили немного боли, верно? — Я парень! — может, при наличии очень плохого зрения, внешне меня и можно было спутать с девушкой (какой-нибудь, не знаю, бодибилдершей), но вот уж мой голосок точно ни капли не был похож на женский. Особенно в моменты особой злости, когда я не то рычать, не то шипеть начинал. Первое время меня и самого это пугало, но вреда от сего не было. Настроение, между тем, стало еще хуже. А я то, наивный, думал, что дерьмовее некуда. На самом деле, все эти нападки хоть и позволяли скинуть агрессию, плюсов не добавляли. Я по-прежнему был в ярости, только еще больше. Разве что теперь весь этот негатив был направлен на природу, которая одарила меня в своей извращенной манере высоким ростом, стройным телом, взлелеянным постоянными тренировками, а еще большими миндалевидной формы глазами, пухлыми губами и пушистыми ресницами… Хуже и придумать было нельзя! Хотя, нет. Хуже были азиатская внешность (от чего на мне живого места не оставляли знакомые косплееры) и густые длинные волосы цвета воронова крыла, которые я даже обкорнать не мог. Отец в свое время позаботился донести до меня тот факт, что иначе наследства мне не ждать, если лишу себя родовой чести… Однако же, честь родовая там или не честь, недоумков всяких в жизни от этого меньше, почему-то не становилось. И ведь только меня путали, да еще так регулярно, что впору уже было бы усвоить урок. До дома я брел с таким зверским выражением лица, что никто больше подойти не рискнул. Наверное, от меня аурой убийцы за километр несло. Да еще и прыщ болючий на носу соскочил, для полного счастья, и теперь самозабвенно портил мне жизнь. И так всю дорогу до дома. Только скинув на пороге кроссовки и закурив сигарету, я сумел немного расслабиться. И то, только после того, как провел процедуру ампутации и лишил жизни этот несчастный прыщ. С ритуальными песнями и плясками под Короля и Шута, чтобы падла точно больше не возвращался. Жить сразу стало не в пример приятнее, стресс отступил, даруя после себя привычное сонно-голодное состояние. Уж не знаю почему, но в моменты гнева я так уставал, что порой сил стоять не было. И голод этот… Я едва добрел до холодильника под чудовищный аккомпанемент желудка. Готовить совершенно не хотелось (и не моглось), поэтому в ход пошла древняя, подсохшая колбаса. Без хлеба, ибо такого продукта не обнаружилось. Пополнить же запасы я забывал уже который день, прямо с тех пор, как отец отправился в командировку и эта обязанность легла на мои плечи, потому как никого другого живого в квартире просто не было. Наскоро сжевав «обед», я опустился на родной диван, такой мягкий и желанный, и тут же провалился в сон. Разлучил нас противный дверной звонок, настырно не умолкающий уже с пять минут. Пока, позевывая, дотащился до двери, успел раз тридцать обматерить и Леху, и его рыбалку. — Притащился таки… — меланхолично повернув замок, я с обреченным видом пропустил этот мини-ураган в свою обитель. К сожалению, отсидеться не получилось бы в любом случае. Единственный раз, когда я пытался совершить подобную глупость (тогда, к счастью, у Леши не было на меня никаких обещаний), пришлось потом месяц носить ему передачи в больницу, ибо он упал с водосточной трубы. Боги, я до сих пор никак не мог в голову взять, как человек в своем уме мог вообще додуматься до такого идиотского плана. — Ты что, еще не собрался?! — Лешка пару раз рассеянно хлопнул ресницами, но его лицо тут же вернуло свой одухотворенный настрой и неисправимую улыбку. Он уже приноровился самолично собирать мои вещи, однако я был намерен хотя бы этому кощунству не дать свершиться и поспешил влезть в кроссовки, попутно блокируя проход в комнаты своим телом. — По мне и так нормально, — пока Леша не решил перепрыгнуть через меня, я поспешил его успокоить. Внешний вид меня вполне устраивал: джинсы, рубашка… что еще надо? С этим, почему-то, все были не согласны в такие моменты, но тренировочный костюм подходил для активного отдыха еще меньше, потому что уж в нем-то я не рискнул бы показаться на глаза никому, а тем более — никому пьяному, так как он даже в моих глазах напоминал не то атрибутику БДСМ, не то супергеройские колготки в облипку. — Ты неисправим! — Почти восхищенно проговорил Леша, при этом цокая, не хуже бабулек на лавочках, которые таким образом регулярно выражали мне свое «фи». Им, видите ли очень не по вкусу были длинноволосые парни, мол, «отростют себе косы, ну прям как бабы» и «тьфу, какая молодежь нонче пошла, срамота!». Я был почти уверен, что в старости Лешка бы составил им конкуренцию. Не из неодобрения молодого поколения, а просто чтобы совершенствовать навык цоканья. — Ага, — так как спорить в этой ситуации было себе дороже, я только согласно кивнул, изо всех сил оттягивая момент прощания с домом родным. Было у меня такое поганое ощущение, что его я увижу еще очень и очень нескоро, так что даже тоскливо на душе становилось. Может, Леша и прав был: надо почаще куда-нибудь выбираться. А то такими темпами и в хиккикомори превратиться недолго. Хикки — это только в аниме хорошо. В жизни вообще-то не очень. — Ай, ладно! — Друг, смирившись с моим вечно недовольным и неподобающим для активного отдыха видом, махнул рукой, а затем проворно ухватил меня за шиворот и, не успел я завязать шнурки, как оказался вытолкан из собственной квартиры в объятия кучки таких же, как и Леха, задротов. Парни (а, по моему скромному мнению, гориллообразные элементы подозрительной наружности) тут же обступили меня со всех сторон и с радостными приветствиями поволокли вниз по лестнице, наплевав на существование такого полезного сооружения, как лифт. Впрочем, может это и к лучшему было: от них отчетливо пахло потом, пивом и, кажется, нестиранными носками. Прелесть!  — Давай скорее, девочки внизу ждут, — сзади донесся голос Лехи. Я только возмущенно фыркнул: парни держали меня крепко и практически несли, так что регулировать скорость не было никакой возможности. Так я и оказался на улице, взъерошенный и ошалелый. Вокруг, кроме нашей гоп-компании не было ни души. Разве что пара вездесущих бабулек на лавочке обсуждала «наркоманов», «проституток» и «преступных элементов» и нашем лице. Я с любопытством огляделся, отмечая некоторые знакомые лица, с кем-то даже успел поздороваться и почти решил, что ничего страшного не случится. Жизнь тут же решила, что непорядок. — Ой, ты всегда такой милый! — кокетливый, чуть басовитый голосок заставил меня в ужасе повернуть голову в сторону так называемых девочек. — Мамочки! — во всеобщем гвалте мой полузадушенный писк не расслышала бы даже мышь, а если бы даже и расслышала, то мне было совершенно не до нее. Нет, большинство девчонок были симпатичными, еще несколько вполне в моем вкусе, но та… Я вовсе никогда не выделял девушек по принципу красоты, придерживаясь твердого (и безопасного) мнения, что каждая по-своему прекрасна. Но это не отменяло того прискорбного факта, что от некоторых из них меня совершенно независимо от всяких там мнений бросало в дрожь. Оленька как раз была из таких.Она не была уродливой или совсем неприятной в общении, но ее сто с лишним килограмм в сочетании с любвеобильностью пугали не на шутку, а еще она была сестрой Леши, так что я был связан по рукам и ногам дружеским кодексом чести. — Когда-нибудь я тебя прибью вместе с твоей рыбалкой! — я покосился на Леху, тому было фиолетово. Он никогда, к моему вящему недовольству не обращал внимание на мое ворчание. То ли привык, то ли считал это постоянной манерой общения. — Не, не прибьешь! Ты меня любишь! — Он растянул губы в дебильной улыбке, и вообще выглядел настолько возмутительно счастливым, что аж зубы сводило. — Ага, люблю… — я невинно улыбнулся, подбираясь поближе к жертве. Леша подозрительно покосился на меня, ожидая какого-нибудь финта. И не прогадал. — Да я тебя сейчас так отлюблю, жертва некрофила! К несчастью, Леха был не только назойливым, но и догадливым, а еще — быстрым. По крайней мере, мне всегда казалось удивительным, как он, обладая такой массивной фигурой, умудрялся порхать точно бабочка и уворачиваться, как неплатильщик алиментов от закона. — Почему «жертва некрофила»? — на секунду остановившись по другую сторону машины, обиженно спросил он. — А ты иди сюда и узнаешь, — ласковым тоном пообещал я ему, осторожно подбираясь все ближе. Но удача, видим, решила, что если уж сегодня не мой день, то совсем не мой: запнувшись за выбоину, я художественно пропахал носом асфальт, после чего был заботливо подхвачен под белы рученьки и головой вперед засунут на заднее сидение Лешиной «малышки» (синей «Волги» древнего образца). Посадка оказалась мягкой, но вызывающей тихую панику: Оленька, у которой на коленях я так «удачно» оказался, обворожительно улыбнулась и прижала меня к себе покрепче. — Привет, Алюша, — по привычке перековеркала она мое гордое казахское имя, и нежно погладила по голове. Я хотел сбежать, но машина уже тронулась с места, и бежать было некуда: все свободное место было под завязку набито людьми. — Выпустите меня! — срывающимся голосом пропищал я, впрочем, не надеясь на то, что мою просьбу воспримут и исполнят. Так и случилось: — Ты на аниме поклялся, — ехидно усмехнулся с водительского сидения Леша, сволочь такая, и только прибавил скорости, стремясь вперед, к моему персональному аду.